До того самого момента Нарсисо будто не видел Соледад. Она выглядела до абсурда жалко и слегка дрожала, стоя рядом с Элеутерио, и у нее был круглый panza[279], да и вообще. И Нарсисо вновь обрел свое утраченное человеколюбие и понял, что отец говорил ему. Он был Рейесом, а Рейесы, хотя и много чего из себя представляли, определенно не были собаками! И когда ему напомнили об этом, Нарсисо Рейес исполнил свой долг джентльмена.

Будет неправдой сказать, что с тех пор все жили счастливо, потому что жизнь долга, а счастье коротко. Но церковные колокола звонили восторженно в утро свадьбы Соледад и Нарсисо, хотя это и был воображаемый звон, поскольку в годы после войны венчания были строго запрещены из-за антицерковной направленности новой Конституции. Так что давайте представим себе этот звон, представим mariachis и прекрасный прием по этому случаю, которого не было, потому что, по правде говоря, живот Соледад заставлял Регину испытывать стыд при взгляде на нее. Нет, та не была невесткой, какую она выбрала бы для своего сына, но ей пришлось принять чудодейственную речь мужа как волю Бога. Регина пообещала Деве Гваделупской исполнить все, что она прикажет, если только та будет хранить Нарсисо в безопасности во время войны. И вот он, в конце-то концов, целый и невредимый.

Так и случилось, что Нарсисо, никогда не выходивший из дома без шляпы, чистого носового платка и стрелок на брюках, взял в жены свою кузину Соледад Рейес, принцессу кухонного королевства.

37

Esa Tal por Cual[280]

Эксалтасион Хенестроса, она подобна Нохуичане, богине рыб, другой такой не сыскать на всем Теуантепекском перешейке. Золотой зуб с вырезанной звездой на нем, глаза темные и живые, словно пупок штормового mar[282], глаза слегка раскосые, повторяющие форму глаз рыб. Широкое блестящее лицо. Две золотые монетки, свисающие подобно каплям воды, с раковин ушей. Пурпурная юбка. Руки в боки. Плетеный пояс. Коричневые босые ноги. Большие обнаженные, волнующиеся, как море, груди. Ожерелье из позвонков рыб. И бушующее море волос, прикрытых чистой белой накидкой в caracol [283]полоску, стянутых в хвост, как у пирата.

Женщина из женщин. Большая и блистательная, как судно под парусами. Чувственная. Грациозная. Элегантная, Голос, ronco[284] как море, голос как сок лимона. Юбка повязана так, что видна безымянная аллея – тело между выпуклостью живота и костью бедра. Женщина с гладкими руками и гладкими бедрами. Талия шириной с дерево туле, под которым, как рассказывают, спал Кортес. Роскошные густые волосы «там внизу», что на перешейке считалось признаком необузданности.

Она продавала корзины креветок, свежие черепашьи яйца, вяленую рыбу, iguanas[285] и вышитые скатерти. А взамен покупала зерно, хлеб, шоколад, фрукты и куриные яйца. А поскольку торговкой она была хорошей и знала, как важно привлечь к себе внимание, то связывала живых iguanas за хвосты и пристраивала себе на голову, словно это у нее такая прическа. В таком вот виде она шла по дороге в Теуантепек, и такой ее впервые увидел Нарсисо Рейес – ослепительную в сезон дождей, с короной из iguanas на голове и зонтом из листьев бананового дерева, – хотя она его не видела.

– Эта женщина, ну та, что в шляпе из iguanos, – сказал он одному работнику, – спроси ее, откуда она. – И ответ на этот вопрос был таков: из Сан-Матео-дель-Мар-Виво, Сан-Матео Живого Моря.

Сан-Матео. В то время дороги в Сан-Матео-дель-Мар не было. Добраться туда можно было только на воловьей повозке, на лошади или пешком. Но поскольку Соледад, будучи окружена горами, испытывала сильную тошноту из-за неродившегося еще Иносенсио, она осталась в Оахаке. В Оахаке, вокруг которой вздымались зеленые горы, подобные морским волнам, и у нее кружилась голова при попытке хотя бы выйти из дома.

Вот почему Нарсисо Рейес в сезон дождей 1922 года оказался на перешейке Теуантепек без Соледад. Небо, синее, как счастье, становилось после обеда оловянным, а воздух тяжелым, словно рука Бога давила на легкие. «Ты иди, – сказала Соледад, пыхтя и потея как perra[286]. – Мне лучше остаться здесь». Все это время давали о себе знать вены на ее ногах.

Убежищем ей послужила комната на zócalo, что Нарсисо отыскал для нее в колониальном здании, где некогда был женский монастырь, а теперь вот пансион. Комната располагалась поверх лавки, где продавали попкорн, конфеты, желе и свежие фруктовые напитки – horchata, chía, tamarindo, piña, jamaica[287]. «Здесь тебе не будет одиноко. Достаточно просто выйти на балкон, – наставлял ее он, – и ты окажешься лицом к лицу со всем миром, способным развлечь тебя».