И все происходит как обещала Бабуля. Папе становится лучше, он удивительно быстро идет на поправку, изумляя всех нас, хотя он и слишком много жалуется, особенно на еду. Мама приносит его любимые конфетки-желе, и он ест их пластмассовой ложечкой прямо из упаковки. Теперь, когда его перевели из палаты интенсивной терапии, у него есть телевизор, и он смотрит его. И я знаю, что, раз он смеется игре Кантинфласа, Смерть не сможет прийти и забрать его.

Мы сидим вокруг него и смотрим на Кантинфласа, словно он бог, и в каком-то смысле так оно и есть.

– Как вы себя чувствуете, мистер Рейес? – спрашивает пришедший наконец к нему доктор.

– Спасибо, доктор, хорошо.

– Ничего подобного, – говорит Мама. – Ты только и делаешь, что жалуешься, а теперь тебе выпал шанс пожаловаться – вот и жалуйся!

То и дело появляется сестра-филиппинка и подшучивает над ним.

– Papacito, как вы сегодня?

– Mabuti, – говорит Папа, удивляя нас своим тагальским. – Me siento mabuti[537].

Мои братья спорят о том, почему вовремя не доставили шезлонг. Хватит! Папа болен, а они только зря расходуют кислород. Я пытаюсь придумать, как сменить тему, чтобы Папа тоже не расстроился.

– Папа, а ты помнишь свое первое воспоминание? Самое раннее из тех, что можешь вспомнить.

Папа на время перестает есть конфеты и задумывается.

– Оно о том, как застрелили двух человек. Это произошло, когда мы жили по соседству с армейскими казармами. Я просыпался от звука игравшего побудку горна. Помню, проснулся я как-то утром и стоял в кровати, а ваша бабушка все еще спала рядом с маленьким Толстомордом, а остальные еще не родились. Я выглянул из окна, выискивая глазами горниста, и он, как и всегда, был там, но что вы думаете? В то утро на том месте стояли еще двое pobres – с завязанными глазами, спиной к стене. А затем я услышал выстрелы из винтовок – бах! И те двое упали на землю. Совсем как в кино. Бах – и они уже мертвы. Мне стало до того страшно, что я так никогда и не забыл об этом. Мой плач разбудил вашу бабушку. Вот такое у меня воспоминание.

– Это было во времена Крестьянского восстания?

– Не знаю. Знаю просто, что видел это.

– А почему ты ничего нам не рассказывал?

– Никто меня не спрашивал.

Его жизнь, моя, их, каждого, о! И вот Папа, маленький листок. Сухой и светлый, как снег. Его может унести ветер. СПАСИБО, ПОЗВОНИТЕ ПОЗЖЕ. Лучше уж спросить прямо сейчас.

– А что… то есть, что, как тебе кажется, самое главное из того, что ты узнал в жизни? Чему жизнь научила тебя, Папа.

– ¿La vida?

– Да.

Он облизывает пластмассовую ложечку и смотрит в стену. Долгое молчание.

– El dinero no vale pero ayuda mucho. Деньги ничего не стоят, но они очень помогают в жизни.

– Деньги – вещь никчемная, но нужная?

Он кивает и возвращается к конфеткам.

Я вздыхаю.

– Папа, а ты знаешь, что Carnicería Xalapa[538] на углу расширяется? Они выкупили целый квартал и хотят открыть там супер-supermercado[539].

– Drogas. Вот что они в действительности продают. Ничего удивительного, что я не могу преуспеть в этом. Я слишком честен.

– Ну расскажите Папе хорошие новости. Ну давайте, расскажите.

– Папа, пока ты болел, мы устроили домашнее собрание, – говорит Рафа. – И решили заниматься бизнесом вместе, применить полученные в школе знания и объединить денежные ресурсы, помочь тебе в твоем деле. У тебя есть нужные связи, знания и опыт, а у нас с Ито – деловая практика. Тикис, если захочет, сможет присоединиться к нам после окончания школы. А младшие мальчики уже работают с тобой летом. Вот мы и решили работать самостоятельно, чтобы тебе не пришлось трудиться в «Трех королях». Это плохо сказывается на твоем здоровье. У тебя должна быть своя мастерская, где ты будешь трудиться вместе с сыновьями, да еще наймешь хороших обивщиков, умеющих держать в руках молоток.

– Качественная работа по индивидуальным заказам, – говорит взволнованный Папа. – Может, Тото тоже захочет присоединиться, когда вернется из армии, а? А что ваша сестра? Она может быть приемщицей, правильно, Лалита? Ты же любишь сидеть за столом и читать, верно?

Я тут же соображаю, что сейчас лучше всего промолчать.

– И знаешь, что еще, Папа? Мы написали на грузовике «Иносенсио Рейес и сыновья. Качественная обивка. Более сорока лет в деле». Это выглядит очень симпатично.

– Вау! Неужели уже сорок лет, Папа?

– Ну да, но нет. Приблизительно, – говорит Папа. – Заказчикам это понравится.

Папа устал. Мама велит нам поцеловать его на прощание, и мы идем на автостоянку, где нас ждет фургон, на обеих сторонах которого и на задней дверце написано название новой фирмы. ИНОСЕНСИО РЕЙЕС И СЫНОВЬЯ, КАЧЕСТВЕННАЯ ОБИВКА, БОЛЕЕ СОРОКА ЛЕТ В ДЕЛЕ.

Рафа прав. Это действительно выглядит очень симпатично.

85

Mi Aniversario[540]

– Cinco mil bolos[541], брат.

Папа сидит на телефоне. Звонит Малышу, звонит Толстоморду. Набирает номера поставщиков и музыкантов. Ищет, где можно снять зал.