Читаем Кара для террориста полностью

Дурацкие игры неверных Абдулу одновременно и забавляли, и раздражали: ну, чего ты спрашиваешь? Что, сам не знаешь, в какую камеру вошел? Меня что, подменить ночью могли? Или ты боишься меня с охранником перепутать, вместо меня его казнить?!. В ответ на эти глупости Абдула охотнее всего остался бы молча сидеть на своей койке, но охранники такой его охоты не разделяли, угрожающе подвинулись в его сторону, и Абдула нехотя, но не слишком медленно поднялся. Замешкаешься — налетят, рывком поставят на ноги, да еще непременно постараются побольнее головой о ребро верхнего яруса зацепить: в камере Абдула сидел один, но койка все равно была двухъярусная. Украшать свежевыбритую голову кровоточащей ссадиной Абдуле совсем не хотелось, он все утро предвкушал, как будет ослепительно отсвечивать его блестящая голова — голова воина, героя! — в свете фотовспышек, телекамер… Нет, лучше поберечься.

А на втором ярусе в первые дни после заключения в эту камеру располагался по ночам охранник, в обязанности которого, в частности, входило отстегивать Абдулу от койки, — в те первые дни его пристегивали на ночь, — если ночью ему приспичит.

Но хваленая приверженность неверных к собственным правилам и нормам («законам», как любят говорить эти придурки, как будто беззаконным хоть что-то может быть известно о законах!) в этом случае подвела. Абдула чуть не повизгивал от радости, представляя, как будет гонять охранника по двадцать раз за ночь, едва только тот разоспится, однако не тут-то было! С трудом дождавшись, пока с верхнего яруса донеслись первые похрапывания, Абдула заорал, что есть мочи:

— Эй! Мне надо отлить!

Храп прекратился. С верхнего яруса, далеко не сразу, свесилась голова. Охранник помолчал, потом внушительно произнес одно-единственное слово:

— Обоссышься!

Голова исчезла, и тут же возобновился храп.

Своих попыток Абдула возобновлять не стал. О том, что будет, если в туалет ему захочется по-настоящему, Абдуле думать не хотелось. К счастью, вскоре после этого ночные дежурства в камере отменили и пристегивать на ночь Абдулу перестали. Абдула почему-то записал это себе в актив — как победу.

Прокурор тем временем продолжал читать со своего листа:

— Согласно законам штата Нью-Айленд [2], вы были осуждены за терроризм и приговорены к смертной казни на электрическом стуле. Казнь должна состояться сегодня, во вторник двадцать второго апреля две тысячи восьмого года, в десять часов утра по местному времени. Вы осведомлены об этом? — Прокурор умолк и пристально уставился на Абдулу. Тот молча то ли кивнул, то ли мигнул, и прокурор, сочтя это достаточным подтверждением, продолжил, уже не глядя в документ: — Так вот, казнь сегодня не состоится. Губернатор штата вас помиловал. Смертную казнь вам заменили на пожизненное заключение. — Пауза. Затем, снова глядя в бумагу: — Сегодня вас переведут в соответствующую тюрьму, где вы будете отбывать остающуюся часть заключения (иронию этой «остающейся части» никто, похоже не заметил). Конвой за вами уже прибыл. — И прокурор умолк, теперь уже окончательно.

Неизвестно, какой он ждал реакции на свои слова от Абдулы, но не дождался никакой. Абдула ему просто не поверил и потому оставался стоять спокойно, ожидая продолжения. Ему ли не знать всех этих гяурских штучек? — От смертника никогда не известно, чего ждать: какой-нибудь замухрышка вдруг такую прыть покажет, полдюжины охранников по углам раскидает; в иных случаях, слышал Абдула, приходилось смертника из камеры буквально пожарными крюками выковыривать, — недаром накануне из камеры стол со стулом вынесли и за решетчатою дверью всю ночь, сменяясь, продежурили охранники. А вот у русских, говорят, и того проще: ничего смертнику заранее не сообщают, а неожиданно пристрелят прямо в камере, а тело потом те же бедолаги заключенные вынесут и кровь с мозгами со стенок смоют. Ковров там нет, беречь нечего… Ну, здесь, хвала Всевышнему, не Россия. Крюками выковыривать или прямо в камере стрелять не станут, а вот так, постараются сперва расслабить, успокоить, помилование смертнику пообещать… Он и пойдет покорно, как баран, «в соответствующую тюрьму» за «остающимся сроком»… Но Абдула не баран. Когда помилование, акт показывают.

— Акт покажите! — прохрипел он и сам удивился: чего это я расхрипелся? — А, завтрак еще не давали, в горле пересохло!

— Вот, распишитесь, что с Актом о помиловании ознакомлены! — один из помощников поднес лежащий на папке еще один лист бумаги и протянул авторучку, а прокурор развернул документ, который перед этим зачитывал, лицевой стороной к Абдуле.

Быстро читать английские буквы Абдула не умел (арабскую вязь не умел тем более), но акт и без чтения выглядел солидно: сверху герб штата, под ним — жирный внушительный заголовок, затем аккуратные строчки текста крупными буквами, внизу листа — размашистая подпись и розовая печать с таким же гербом, как вверху.