Анри Мартен

Кара для террориста

I

В день своей казни Абдула Мехмет (настоящее имя неизвестно) обрил себе голову особенно тщательно и аккуратно [1]. Брил, собственно, тюремный парикмахер, Абдула сидел, прикованный запястьями к твердым подлокотникам высокого стула, но, поскольку для бритья цирюльнику предоставили специальный остро отточенный кинжал, — неслыханная привилегия, дарованная смертнику, — Абдула чувствовал себя так, словно совершал ритуальную процедуру сам. Еще бы: он категорически потребовал для последнего бритья кинжал, и вот его требование удовлетворили. Возможно, дело облегчилось тем обстоятельством, что перед казнью на электрическом стуле голову по всякому полагается выбрить, но Абдула над этим не задумывался. Он знал: от неверных всегда можно добиться всего, чего захочешь, если только проявишь твердость. Поэтому он снисходительно-презрительно поглядывал на двоих верзил-охранников, не спускавших глаз с рук парикмахера.

К восьми утра Абдула, чисто выбритый, в свежей белой рубашке, уже сидел на застеленной койке в своей камере. Стул — виртуальную копию электрического — унесли; парикмахер удалился, охранники остались.

Предстоял еще завтрак: кофе, хлеб, масло, джем на подносе, — и Абдула не собирался им пренебрегать. Страха не было, только возбуждение и любопытство, как перед… Как перед свадьбой! — подумалось вдруг Абдуле. У него было две жены — одна… ну, там, неважно, где, другая здесь, в Америке, — и такое предсвадебное возбуждение он помнил очень хорошо: вот сейчас поднимешь вуаль с лица невесты… Точно так же и сегодня: вот-вот поднимется вуаль, только гораздо более таинственная, плотная, весомая… Для многих это будет не вуаль, а тяжкий занавес, который не поднимешь, который сам на тебя падает, давит, душит, заглатывает, обволакивает, увлекает в бездну, и это навсегда, навеки… Такова участь всех неверных, этих вот охранников, а также судий, прокуроров, присяжных, палачей, но и просто всех этих жирных обывателей, всех этих выродков, не познавших путей Всевышнего, променявших Его святую волю на самоуслаждение. Но чего стоят все их сладости, все эти души-унитазы, мобильники-кондиционеры, самолеты-интернеты в сравнении с той сладостью, в которую уже сегодня погрузится, с головою и со всеми внутренностями он, Абдула, верный воин джихада! Аллах акбар!

Абдула не был смертником. Предполагалось, что после теракта — взрыва в переполненном провинциальном торговом центре-гипермаркете — он может и сможет спокойно удалиться. Дело представлялось предельно простым. Не дело даже, так, разминка, тренировка. Взрывчатку с электронным взрывателем еще накануне заложил в подвале возле несущей опоры завербованный уборщик, которому за это обещали две тысячи долларов — тысячу сразу, тысячу потом, после взрыва. Первую тысячу он получил, вторую не получит никогда, разве только в аду: в раю долларов нет, к тому же в рай он все равно не попадет, потому что это страшный грех — убивать людей за деньги. Ему, конечно, не сказали, что взрывчатка настоящая, так, мол, пошумит, подымит, повоняет, попугает… — но взрослый человек, должен был понимать, что просто за «хлопушку» двух тысяч долларов никто никогда не заплатит.

Так что совесть Абдулу из-за того, что пришлось «подставить» мусульманина, совсем не мучила. Настоящий мусульманин не должен быть таким глупым и жадным.

А подставили этого мусорщика красиво, можно сказать, артистично. Конечно, проще простого было бы потом прирезать его где-нибудь без шума, но это возня с телом, лишний риск, всегда может случиться, что тело вдруг найдут, узнают, кто такой, где и в какую смену работал, и потянется цепочка — с кем когда встречался, когда с кем виделся… Кому это надо?

Поэтому избавляться от уборщика решили по-другому. Как избавляться, Абдула придумал сам, и очень из-за этого собой гордился…

Приятный ход мыслей прервала звякнувшая дверь камеры, а еще раньше, за добрую секунду до всяких звуков, напряглись-подобрались охранники: «Ишь ты, гяуры, а чутье имеют», — с усмешкой про себя отметил Абдула.

Дверь распахнулась, и в камеру вошли четверо, заполнив ее собою без остатка. Двоих Абдула знал: директора тюрьмы и прокурора, — а двое других — то ли агенты в штатском, то ли помощники в безликих темно-серых костюмах, — этих и знать не стоило.

Прокурор держал в руках развернутый лист бумаги. Глядя то в него, то в сторону Абдулы, он произнес:

— Абдула Мехмет, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения? — больше никаких данных Абдула о себе не сообщил, поэтому приходилось обращаться к нему именно так.