Читаем Канун трагедии полностью

Намерения Германии после ее нападения на Польшу были вполне очевидны. Нацистское руководство мало считалось с реакцией общественного мнения, но в складывающейся обста­новке ему было крайне выгодно привязать Советский Союз к своим действиям в Польше, тем самым сделав его соучастни­ком антипольской операции и еще больше противопоставив Англии и Франции.

Предложив Советскому Союзу столь выгодное соглашение о разделе сфер влияния, названное в протоколе "разграничением сфер интересов", Гитлер требовал теперь за это плату в виде не­медленного движения советских войск в Польшу до линии раз­граничения. В Берлине, несомненно, отдавали себе отчет о том резонансе, который вызовет в мире фактически новый раздел Польши, и понимали ту ситуацию, в которой окажется советское руководство. Когда Гитлер, по отзывам современни­ков, пришел в восторг, услышав известие о завершении москов­ских переговоров Риббентропа, он ясно представлял себе те се­ти, в которые загонял Советский Союз, и, видимо, поэтому не скупился на обещания в определении советской сферы влияния.

3 сентября Гитлер встретился с советским послом в Берли­не А.А. Шкварцевым и заверил его, что Германия полностью выполнит свои обязательства по договору и в результате ус­пешной войны будет ликвидировано положение, созданное Версальским договором, а СССР и Германия установят грани­цы, существовавшие до Первой мировой воины²⁰. В тот же день немецкая газета "Франкфуртер Цайтунг" в передовой статье, озаглавленной "Гитлер и Молотов", написала: "Необходимость установить новый порядок в большом пространстве Восточной Европы и устранить там в будущем опасность конфликтов ста­ла задачей, к которой Германия и Советская Россия подходят с общих точек зрения"²¹.

3 же сентября Риббентроп направил специальную памят­ную записку немецкому послу в Москве Шуленбургу, в кото­рой откровенно изложил позицию Германии. "Мы определен­но рассчитываем, — писал Риббентроп — окончательно разгро­мить польскую армию в течение нескольких недель. Затем мы будем удерживать под военным контролем ту территорию, ко­торая была определена в Москве как сфера германских интере­сов. Естественно, однако, что мы будем вынуждены по причи­нам военного характера продолжать боевые действия против тех польских вооруженных сил, которые будут находиться в тот момент на польской территории, принадлежащей к сфере русских интересов". Германский министр просил немедленно обсудить этот вопрос с Молотовым и выяснить, не считает ли Советский Союз желательным, чтобы русские вооруженные силы выступили в соответствующий момент против польских вооруженных сил в районе сферы русских интересов и со сво­ей стороны оккупировали бы эту территорию. По нашему мне­нию, заключил Риббентроп, это было бы не только облегчени­ем для нас, но также соответствовало бы духу московских соглашений и советским интересам²².

Шуленбург довел содержание этой записки до сведения Молотова.

4 сентября главнокомандующий немецкими сухопутными силами генерал Браухич встретился в Берлине с советским во­енным атташе в Германии М.А. Пуркаевым. Браухич сообщил, что германская армия наступает в соответствии с планом на польскую территорию и что до Варшавы остается всего 100 км. В связи с этим он спросил Пуркаева, будет ли разоружена поль­ская армия при ее отходе за линию разграничения в направле­нии к границам Советского Союза²³. Браухич добивался ответа, желая знать о военных намерениях Советского Союза.

Судя по намекам германского генерала, немцы не просто оказывали давление, но использовали некое подобие шантажа, давая понять, что в случае задержки с наступлением Красной Армии немецкие войска могут вступить на территорию, зафик­сированную как зона советских интересов. Москва оказалась в положении, когда надо было определиться в условиях настой­чивого давления со стороны Германии.

Вопрос приобретал для СССР принципиальный смысл. По мнению британского историка Дж. Хаслэма, требовалось время, чтобы перебросить подразделения Красной Армии из Сибири в европейскую часть страны²⁴. Такой вопрос действи­тельно существовал, но представляется, что речь шла о сообра­жениях больше политических, чем военных.

Учитывая тот факт, что пакт с Германией был в значитель­ной мере неожиданным для Сталина, в Москве соответственно не было какого-либо продуманного плана действий. Видимо, в период после его подписания и до начала сентября советское руководство обсуждало вопрос о долгосрочной политике и кон­кретных действиях. На это косвенно указывают сведения об инструкциях, которые получили сотрудники Наркоминдела в первых числах сентября, предусматривавших подготовку дого­воров со странами Прибалтики и Финляндии.