Читаем Канатоходец полностью

Странно иметь деда с таким именем: Ханну Меррикен. Лин сидела перед зеркалом и рассматривала себя, в очередной раз убеждаясь, что все в полном порядке. «Не такая уж я и уродина, — подумала она, изучая серые глаза и прямые черные брови. — Рот великоват, конечно. Ладно, сойдет».

Захлопнув сумочку, она направилась к двери гостиной, где сидел отец. Внезапно она остановилась. «О чем я думаю? Это же мой отец, а не…» Она отмахнулась от не успевшей оформиться мысли и открыла дверь.

Профессор Кааринен оказался бодрым круглолицым человеком лет шестидесяти на вид, вовсе не похожим на высохшего старика, которого Лин нарисовала в своем воображении. Он поднялся из-за стола навстречу Денисону и горячо заговорил по-фински. Денисон протестующе поднял руку.

— Извините. Я не говорю по-фински.

Брови Кааринена поползли на лоб.

— Забавно! — произнес он по-английски.

Денисон пожал плечами.

— Что в этом странного? Я уехал из страны, когда мне было семнадцать. Из них пятнадцать лет я говорил по-фински, а затем в течение почти тридцати лет не имел такой возможности, — он улыбнулся. — Можно сказать, у меня атрофировался финноязычный мускул.

Кааринен понимающе кивнул.

— Да, да. Когда-то я свободно владел немецким, а что теперь? — он развел руками. — Итак, вы сын Ханну Меррикена.

— Разрешите представить вам мою дочь, Лин.

Кааринен протянул руку.

— Внучка Ханну? О, это большая честь для меня. Садитесь, пожалуйста. Не желаете кофе?

— Спасибо, с удовольствием!

Кааринен подошел к двери и поговорил с девушкой, сидевшей в соседнем кабинете, а затем вернулся обратно.

— Ваш отец был великим человеком, доктор… э-э-э… Мейрик, — сказал он.

Денисон кивнул.

— Да, я вернулся к традиционному английскому написанию нашей фамилии.

Профессор рассмеялся.

— Я хорошо помню, как Ханну рассказывал мне историю своего рода. В его изложении она звучала так романтично… Каким же ветром вас занесло к нам в Финляндию?

— Сам не вполне понимаю, — осторожно сказал Денисон. — Возможно, просто потребность посмотреть на родные места. Запоздалая тоска по дому, так сказать.

— Понимаю, — сказал Кааринен. — Вы пришли ко мне, потому что хотели что-то узнать о своем отце?

— Насколько я знаю, перед войной вы работали вместе с ним.

— Да, и я с гордостью вспоминаю об этом. Ваш отец был не только великим исследователем, но и великим учителем. Но я отнюдь не единственный его ученик. Нас было четверо — наверное, вы сами помните.

— Я был очень молод, — заметил Денисон. — …Воспоминания скорее относятся к детству, чем к юношеству.

— Готов побиться об заклад, что вы меня не узнали, — Кааринен сверкнул глазами и похлопал себя по объемистому животу. — Ничего странного — я сильно изменился. Но вас-то я хорошо помню. Вы, юный варвар, сорвали один из моих экспериментов.

— Прошу прощения, — с улыбкой сказал Денисон.

— Да, — мысли Кааринена блуждали далеко. — В те дни нас было пятеро — ваш отец и мы. Отличная была команда, — он нахмурился. — А знаете, кажется, остался лишь я один! — он начал загибать пальцы. — Олави Койвисто был убит на фронте, Лииза Линнанкиви тоже убита при бомбежке Виипури незадолго до гибели вашего отца. Кай Салоярви пережил войну; бедняга умер от рака три года назад. Да, я остался единственным из нашей старой команды.

— Вы работали вместе над одними и теми же проектами?

— Иногда — да, иногда — нет, — Кааринен немного наклонился вперед. — Иногда мы проводили собственные исследования, а Ханну помогал нам советами. Вы сами ученый, доктор Мейрик, и знаете, как работает научная лаборатория.

Денисон кивнул.

— Каково было главное направление исследований?

Кааринен развел руками.

— Что же еще, кроме атомной энергии? Мы все занимались этой проблемой. То были дни великих первопроходцев — все казалось необычайно интересным и волнующим, — он помолчал и сухо добавил: — Последствия этого оказались гораздо более волнующими, чем мы могли себе представить, но к тому времени в Финляндии уже никто не думал о ядерной энергии.

Он сцепил руки на животе.

— Я хорошо помню, как Ханну показывал мне статью Мейтнера и Фриша, в которой они интерпретировали эксперименты Гана. Там было хорошо показано, что цепная реакция экспериментально достижима, а следовательно, высвобождение ядерной энергии не за горами. Вы не можете представить себе, до какой степени мы были взволнованы — вся текущая работа была отложена, чтобы сконцентрироваться на новой проблеме, — он неуклюже пожал плечами. — Но то был 1939 год — начало Зимней Войны. На такую роскошь, как исследование атома, времени уже не оставалось, — в его голосе прозвучал сарказм.

— Над чем работал мой отец перед Зимней Войной?

— Ага, вот и кофе, — сказал Кааринен. Он принял у девушки поднос с кофе и предложил Лин маленькие бисквиты. — А вы чем занимаетесь, моя юная леди? Вы тоже ученый, как ваши отец и дед?

— Боюсь, что нет, — вежливо ответила Лин. — Я учительница.

— Учителя тоже нужны, — заметил Кааринен. — О чем вы меня спросили, доктор?

— Я интересовался, над чем работал мой отец перед тем, как переключился на проблему ядерной энергии.