Читаем Каменный престол полностью

Вышко в ответ только сверкнул глазами – дерзок стал холоп в последнее время, ох и дерзок. Видать, и правда давно каши берёзовой не пробовал. Одерзели язычники после Всеславля вокняжения, – поджал губы епископ. Но холоп почти сразу же спохватился и опустил глаза:

– Слушаю, господине?

– Далеко до Вышгорода ещё?

– К вечеру доедем, господине, – Вышко опять склонил голову, внимательно глядя в грязь, словно стараясь найти обронённое кем-то серебро или опасаясь в грязи увязнуть.

К вечеру доедем, – отдалось эхом в ушах. Епископ снова отворотился, снова нырнул в воспоминания.

Под властью язычника епископ оставаться не хотел, и почти сразу же уехал из Новгорода в Русу. Но и оставлять вверенный ему город во власти полоцкого оборотня, смиряться, тоже не следовало, и едва Всеслав с основной ратью ушёл из Новгорода обратно в Полоцк, Стефан устремился в Киев – требовать помощи у великого князя Изяслава и самого митрополита Георгия.

Впрочем, от самого митрополита особой помощи Стефан не дождался. Митрополит киевский был больше императорским синкеллом, нежели главой русской церкви, да и книжные труды и спор с латинянами для него, писателя, значили гораздо больше, чем утверждение правой веры на погрязших в язычестве окраинах. Нет, не такой человек был нужен во главе киевской митрополии, ох, не такой, сокрушался про себя Стефан, ещё будучи в Новгороде. И, попав в Киев, обрушился со всей словесной страстью и на великого князя, и на его братьев, и на киевское вече, и на киевское боярство.

И немалой была заслуга епископа Стефана в состоявшейся той же зимой войне против Полоцка.

Тогда, зимой, оборотня изловить не сбылось – ушёл Всеслав, и всё войско почти увёл, оставив в железных зубах Ярославичей (справедливости ради надо сказать, изрядно поределых зубах) только клочья своего алого корзна. И летом, когда прояснело, что войну южные князья без крупных поражений всё равно медленно, но верно проигрывают, а Всеслав согласился встретиться с Ярославичами у Орши, Стефан взял на себя грех Изяслава и Всеволода, простил им нарушение крестного целования. И ведь победили же они, и поковали в железа языческого князя, и совсем мало осталось, чтобы взять к ногтю последний оплот язычников на Руси! Но оборотень извернулся, и снова на престоле, да ещё и на великом! Теперь уже того и гляди, всю Русь поворотит обратно в язычество.

Нет!

Епископ сжал кулаки, снова дав волю гневу, снова впадая в смертный грех.

Из Киева Стефан тоже уехал. Уехал в оплот русского православия – в Печерский монастырь, к святому старцу Антонию. Пусть себе митрополит терпит над собой язычника власть, он же терпеть не станет!

И потянулись бы из Печерского монастыря невидимые ниточки в Киев, на боярские и войские дворы – недолго сидеть на великом столе полоцкому оборотню.

Да только и оборотень тоже… не лыком шит.

Печерский монастырь – скрытая под землёй громада. Высятся на крутом берегу Днепра, над меловыми обрывами, Успенская церковь да рубленые кельи. А только главная-то часть монастыря не здесь – под землёй, в вырытых в песчанике пещерах. Потому и монастырь – Печерский.

Дрожат в постоянном пещерном мраке язычки огня на светцах и свечах. Звонко и отдалённо капает с неровных тёсаных сводов вода, сочащаяся сверху в тех редких местах, где размыло песчаник. Гуляют по выглаженным лопатой проходам ленивые тёплые сквозняки, заглядывая в монашеские кельи.

Святитель Антоний отложил перо, глянул искоса – блеснули огоньки светца в хитрых и умных серых глазах старца.

– Чего ты хочешь от меня, отче Стефане? – спросил он негромко. – Чтобы я призвал киян к огню и топору? Так тот огонь и топор у них в руках уже побывали – и против вас оборотились, против тебя да Ярославичей.

– Чернь мне не указ, – вскинул голову Стефан. – Дела решают мужи нарочитые, бояре да гридни, к ним и слово моё будет. И твоё должно быть. А нечестие языческое следует истребить!