– И тогда конунг подошёл к Стенкильсону вплотную, наклонился, чтобы взять его шелом. Он сбил его секирой. А Стенкильсон открыл глаза и ударил конунга. Мечом ударил. Прямо под горло, между ключицами.

Горислава зажмурилась – до боли, до мельтешения красных и зелёных огоньков в темноте. Лишь бы не видеть того, о чём рассказывает сейчас этот голос. Лишь бы не понимать стучащего в голове беспощадного слова.

Вдова.

– Говорят, что Стенкильсон что-то сказал конунгу перед тем, как ударить, – дроттинг наконец узнала говорившего. Вышан-Витцан, варяг из Венделя. – Одни говорят, он его проклял, другие – что назвал мерзким язычником, третьи – что будто бы сказал «Не мне и не тебе!». Я не верю никому. Было далеко. Никто не мог слышать.

Может быть, у нас будет сын, – сказала себе дроттинг, вспоминая ночь любви перед поединком. – Может быть. Тогда не всё было зря.

– Они мертвы оба, – продолжал бубнить Вышан. Всхлипывания усилились. Наверное, это Велиша плачет, – догадалась Горислава, открывая глаза. – Оба Эрика. Войска разошлись. Кари-ярл увёл людей к Уппсале. Епископ хотел, чтобы битва продолжалось, но войско Стенкильсона тоже не захотело сражаться. Кому быть теперь конунгом в Свеарике?

Дражко!

Горислава открыла глаза и, наконец, застонала. Стон с сипением прорвался сквозь стиснутое горем горло, и Вышан умолк. Из полумрака проступили лица. Угрюмое, с заострившимися скулами и нелепо торчащей вперёд бородой – Вышана. Заплаканное и опухшее, с запавшими глазами, красивое даже и в го́ре – Велиши. Хмурое и насупленное – Хаки.

Они всё ещё в Подгорном Доме, – поняла Горислава.

Хотя не всё ль тебе теперь равно? – тут же возразила она себе. Тебе больше доли в Свеарике нет.

Ты – вдова.

[1] Дроттинг – жена конунга, королева у древних скандинавов.

[2] Штрандхуг – береговой налог, собирался конунгами и ярлами с бондов-земледельцев «за то, что они не ходят в море», т.е. фактически налог на войну.

[3] Стирэсман – глава скипрейда (команды одного корабля в ополчении-лейдунге).

[4] Вебьорг, Висна и Хете – девы-воительницы, участницы легендарной битвы при Бравалле, славянки по происхождению.

Глава 4. Корочун

1

На Руси – Корочун.

Когда-то светлоликий Дажьбог был вечно юн и весел. Но Тёмные Боги ранили его в грудь ледяным отравленным копьём, и с тех пор каждый год болеет солнечный бог, хиреет и увядает – тянет из него силы косматый злой дух Корочун. И умирает Дажьбог – в самую длинную ночь в году, когда Велес-медведь в берлоге на другой бок ворочается. Умирает, чтобы тут же воскреснуть вновь молодым и весёлым, и вновь повергнуть Корочуна на радость людям.

Настоящего имени того духа не знает никто – все его Корочуном зовут. И за то что, дни укорачивает, и за то, что в его день поворот солнца свершается – к теплу, к радости, к весне. А коль не веришь, так сравни угрюмый месяц студень да весёлый морозный просинец. Ясна разница? Вот то-то же…

Студень как-то незаметно канул в прошлое, оставшись в памяти метелями, снегопадами да холодами, подкрался самый короткий день в году, сумрачным рассветом стал на пороге, дохнул снегом из косматых облаков.

Корочун на Руси.

В Кривской земле в Моховой Бороде, в Несмеяновом доме пекут обрядовый хлеб, который тоже зовут корочун – белый да высокий, широкий да круглый. И чем богаче дом, тем пышнее да выше хлеб. Тем и хозяйке больше заботы. Лезет в печь ухватом Купава в вывернутом наизнанку кожухе и рукавицах – пугнуть косматой шерстью злого духа – ползёт по дому пряный да горячий запах свежего хлеба от вынутого из печи коровая-корочуна. А на Северском Донце Керкунова хозяйка воткнёт в середину коровая овсяную свечку, да горшочек с мёдом рядом поставит – на вечернюю праздничную выть. Делят корочун на всех поровну, рассыпая порой по столу запечённое в коровай зерно – рожь да пшеницу, овёс да ячмень.

Праздновали Корочун и в Смоленске.

Ходила со двора на двор русальская дружина с мечами и топорами. Тут и там звенели гусли, слышались обрядовые песни и смех – пугнуть злого Корочуна, скорее солнце оживёт. Свистели мечевые клинки да лёза топором, крестом рассекая воздух, очерчивая по снегу обережные круги, разгоняя прилипчивую нечисть. Настоящие-то Коляды только назавтра должны были начаться, вот тогда и ряженые по улицам побегут, и медведей ручных поведут, и щедровки будут петь. Потащат по городу разукрашенное и наряженное корявое бревно, будут поливать пивом и квасом, а где дома побогаче – и вином. А после добудут живой огонь, сожгут бревно всем городом, а из обугленной коряги наделают оберегов – и растащат по всем Смоленску – по кресту в каждый дом. Весь год беречь усадьбы от злого Корочуна. Но всё это – после, а ныне обряд другой – ныне русальская дружина городовые дома от злых духов бережёт.

В Смоленске же праздник вдвойне. Если не втройне даже. Как раз к Корочуну поспела воротиться домой смоленская рать и дружины троих Изяславичей – Мстислава, Ярополка и Святополка. Без бою и крови воротились, до боя дело так и не дошло.