Читаем Каменное сердце полностью

– Как это мило! – улыбнулся в ответ Меллендорф; казалось, что слова Сальвини его не особенно поразили. – Особенно же мило и трогательно, что вы так великодушно заботитесь о европейских интересах Советского Союза. Но сдается мне, дорогой друг, что у вас тут тоже есть свой интерес. Ведь именно сейчас, в Соединенных Штатах, в отеле Маунт-Вашингтон в городке Бреттон-Вудс, тоже происходит нечто весьма замечательное. Буквально через четыре дня должно закончиться совещание по новой мировой валютной системе. Ваш Декстер Уайт – гений, снимаю шляпу. Привезти на конференцию эти эфемерные, бесплотные, никого не представляющие «правительства в изгнании» – гениально! Ну, скажите, Сальвини, какое вообще может быть сейчас правительство в Бельгии? В Голландии? В Польше, Чехословакии, Франции, Дании? И, однако, они через четыре дня проголосуют за золотой доллар как фактически единственную мировую валюту. Вот это и есть ваша победа в войне, Сальвини! Поздравляю. Но если Штауффенберг послезавтра убьет фюрера – гости тут же разъедутся из Бреттон-Вудса. Конференцию по новому финансовому порядку перенесут на годик-другой. В европейских странах пройдут выборы, появятся настоящие правительства, и новые министры финансов будут отстаивать национальные интересы… И ваша победа пойдет прахом.

– И ваша тоже, – сказал Сальвини. – Наши обе победы пойдут прахом. Вы не получите Восточную Европу, а мы – о, как вы правы, Меллендорф! – мы не получим всемирный золотой доллар. Надо спасать фюрера.

– Я бы на вашем месте срочно проконсультировался с вашим Центром, – сказал Меллендорф, вставая.

– А я вам советую – с вашим, – сказал Сальвини и тоже встал.

– Уже, – вздохнул Меллендорф. – Сегодня утром.

– И я, – улыбнулся Сальвини. – Примерно в то же время. Полагаю, наши начальники договорились еще вчера.

– Или позавчера, – сказал Меллендорф и взял со стола бокал.

Они чокнулись и выпили.

– За здоровье фюрера! – хором сказали они.

Горничная, вышедшая к ним с тарелкой печенья, пробормотала «хайль».

Послезавтра по неясной причине совещание у Гитлера было перенесено из основного бункера в запасной, в портфеле Штауффенберга один взрыватель не сработал, а подполковник Хайнц Брандт в последний момент задвинул портфель с бомбой за массивную дубовую тумбу – и отдал жизнь за фюрера.

– Вы его знали? – спросил я старика NN. – Подполковника Брандта?

– Нет, – сказал старик. – Это был человек Сальвини.

А за Леночкиной могилой никто не ухаживает. Там до сих пор стоит железная дощечка с криво написанной фамилией, и завернутый в целлофан промокший ее портрет. Какая девочка была! Жалко ее. И вообще всех жалко.

Недавно я был на дне рождения у своей знакомой. Это было за городом. Там было много народу с детьми; когда мы все вместе возвращались, в автобусе рядом со мной сидела девочка, которой через месяц исполнится одиннадцать лет. Она рассказывала про школу, про новые книжки и даже пела песенки.

Я подумал: а что было со мной, когда мне было почти одиннадцать?

Вдруг оказалось, что это очень легко вспомнить.

Осень 1961 года.

Я пошел в третий класс уже другой школы, не 92-й, а 175-й, потому что мы только что переехали из полуподвальной коммуналки на улице Грановского в отдельную, прекрасную, казавшуюся мне огромной квартиру на 11-м этаже нового дома, на углу Садовой и Каретного ряда. Сверху был виден весь город: с одной стороны – высотка на Красных воротах и рядом гостиница «Ленинградская», огромная уступчатая скала театра Советской армии и машины, мчащиеся по Садовому кольцу; а с другой стороны – крыши-крыши-крыши, за которыми торчали – гостиница «Пекин», высотка на Восстания, МИД на Смоленской и между ними виднелся шпиль гостиницы «Украина».

Я напевал стишок собственного сочинения:

«Я живу на высоте птичьего полета,

А раньше жил на высоте птичьего помета!»

Насчет помета – это правда, потому что из окна нашего полуподвала были видны только голубиные кляксы на дворовом асфальте.

Новая школа!

Огромная, красивая, со старинной парадной лестницей, с новой учительницей Лидией Сергеевной – торжественной, строгой и многозначительной дамой, не то что наша веселая и грубоватая Раиса Ивановна.

Кстати говоря, Лидия Сергеевна, как выяснилось всего через каких-то двенадцать лет, была молодой женщиной – ей не было тридцати, а мне в мои десять она казалась сухой старухой. Выяснилось это вот как: через двенадцать лет, то есть в возрасте двадцать два, я как-то зашел в школу – уже в другую школу – за своей младшей сестрой Ксюшей, первоклассницей – и вдруг меня окликнули: «Денис Драгунский, ты ли это?» Я ее сразу не узнал, потому что она давно, еще когда я был в пятом классе, уволилась из нашей школы, но потом всмотрелся: «Лидия Сергеевна?!» Она улыбнулась, мы поболтали, и я вдруг увидел, что она очень даже ничего…

Но вернемся в 1961 год.

Новая школа, новая дорога до школы, новые учителя, а главное – новые ребята! Новые товарищи, с которыми я продружил еще семь лет, а кое с кем до сих пор дружу.