Читаем Каменное море полностью

Высоко задирая носки начищенных сапог, перед глазами императора славно промаршировали тысячи солдат. Царь придирчиво вглядывался в их безукоризненно ровные ряды, но выправка войск была безупречна.

Особенно отличное впечатление произвел на императора Вятский полк.

– Превосходно! Точно гвардия! – воскликнул Александр, который знал толк в этих делах и по пророческому выражению Пушкина «был фрунтовой профессор».

О, как бы удивился, наверное, царь, если бы узнал, что великолепный командир этого полка – полковник Пестель, стоящий сейчас перед ним навытяжку, является одновременно и отличным руководителем тайного общества. Что, в основном, полковник Пестель занят разработкой свержения с престола не только его императорского величества, но и самодержавия вообще…

Как бы удивился царь, если бы он смог прочитать мысли Пестеля. А тот в это время мысленно полемизировал с Сергеем Муравьевым-Апостолом, который считал, что момент для восстания создавался благоприятным в связи с тремя обстоятельствами: возникла возможность использовать полки, сосредоточенные для царского смотра, которые находились под влиянием четырех членов тайного общества. Привлекала близость Бобруйска к Москве, куда могли двинуться полки, захватив в плен царя. А в случае неудачи, в Бобруйской крепости можно держать под арестом царя и обороняться от верных правительству сил.

Но он, Пестель, – а его поддержали Волконский, Барятинский, Якушкин и Фонвизин, – отрицательно отнесся к этому плану Сергея Муравьева-Апостола.

Пестель считал, что восстание на периферии должно произойти одновременно с восстанием в столице. Он подчеркивал необходимость согласованных действий с Северным тайным обществом в Петербурге. Лишь тогда возможен успех!

– Захват государя, даже его истребление, – говорил Пестель, – не принесет ожидаемой пользы. Это будет лишь сменой царей на престоле. Не более.

Поэтому победило мнение – отложить восстание до совместного координированного выступления Южного и Северного тайных обществ.

Восхищенный выправкой войск, царь все же не мог забыть, что ими командуют офицеры, которые, по поступившим доносам, являлись опасными вольнодумцами…

Поэтому тут же на смотре император дал понять вольнодумцам, что за всеми ими бдительно следит неусыпное царское око. Он буквально ошеломил Сергея Волконского многозначительным сердитым замечанием.

– Вот и занимались бы полками, а не управлением моей империи, в чем вы, извините, понятия не имеете.

После смотра в лагере поставили полукругом столы и пригласили к торжественному обеду Александра Первого и высший командный состав. За обедом царь старался создать непринужденную обстановку, словно хотел сблизиться с офицерством армии. Были подняты бокалы с пенящимся вином, произнесены верноподданнические тосты. Вдруг появился потный, запыленный фельдъегерь. Он только что прискакал с пакетом на высочайшее имя. Фельдъегерь приблизился к царю и подал пакет.

– Господа, поздравляю вас, Риэго арестован! – прочитав послание, радостно по-французски обратился царь к офицерам. – Это сообщает мне французский министр иностранных дел Шатобриан…

Веселое восклицание царя не нашло отклика среди офицеров. И понятно почему. Многие из них всей душой были с революционерами Мадрида, которых возглавлял Риэго.

«Все ответили молчанием и потупили глаза», – вспоминает в своих «Записках» присутствующий при этом поручик Н. В. Басаргин.[81]

Только один генерал – Михаил Семенович Воронцов – высокий, статный, с красивым лицом, улыбнулся тонкими лисьими губами:

– Какая счастливая новость, ваше величество! – восторженно, тоже по-французски ответил он довольному императору.

Присутствующие с отвращением посмотрели на Воронцова. До сих пор его считали человеком либеральных взглядов. Ведь он еще 5 мая 1820 года вместе с Н. и А. Тургеневыми. П. Вяземским и А. Мельниковым подписал прошение на имя царя с просьбой «дать волю крестьянам»…

Не удивительно, что теперь поступок Воронцова вызвал У некоторых офицеров негодование и гнев, как поступок криводушный, лишенный чести. Это было отступничеством.

Слух об омерзительном поведении Воронцова на торжественном обеде в селе Кирнасовке дошел до Пушкина, когда он уже находился в Одессе. Раболепие и угодничество нового поверенного генерал-губернатора не могло не породить в поэте чувства какой-то неприятной гадливости. Пушкин не привык таить свои чувства, а тут приходилось тщательно их скрывать. Самое неприятное в его отношениях с новым всесильным начальником было то, что Воронцов как бы заочно оказал ему услугу. После настоятельных уговоров в Петербурге Александра Ивановича Тургенева Воронцов согласился перевести из Кишинева в Одессу и взять к себе в штат канцелярии коллежского секретаря Пушкина на должность архивариуса. Быть зависимым и обязанным человеку, которого не уважаешь, невыносимо…