Читаем Камень-обманка полностью

Близко узнал Вараксин и командира 35-го кавалерийского полка Константина Рокоссовского, конников которого посылали обычно в самые горячие места боя.

Обе части воевали нередко вместе, помогая друг другу оружием и маневром.

У Щетинкина было немного удлиненное лицо, густые брови над прищуренными глазами, тонкие усы.

Он начал войну с белыми в конце восемнадцатого года, собрав под свою руку всего восемьдесят партизан. Уже через год его отряд стал по существу партизанской армией.

Командиру 35-го кавполка Рокоссовскому было, вероятно, как и Степану, лет двадцать пять. Его отличали крупные черты лица, твердый, пожалуй, суровый взгляд, усиленный круто изломанными бровями.

Именно Рокоссовский и Щетинкин наносили самые болезненные удары Унгерну.

Еще задолго до боев с Азиатской конной дивизией барона 35-й кавалерийский полк 35-й стрелковой дивизии, которым командовал Рокоссовский, вышел на советско-монгольскую границу, в район станицы Желтуринской.

Командование 5-й армии знало, разумеется, что Унгерн стягивает в кулак разрозненные, растрепанные на разных участках фронта и в партизанской войне белые отряды. 35-му полку надлежало охранять участок границы от возможных нападений с юга и закрыть ее на крепкий замок.

В марте двадцать первого года Рокоссовский установил связь с красномонгольскими отрядами, и посыльные Сухэ-Батора оповещали полк о планах и перемещениях Унгерна.

В апреле из глубины Монголии подошли к границе хунхузы и казачье отребье бывшего атамана Желтуринской Сухарева. Грабежи монгольских и русских приграничных сел участились.

Рокоссовский не любил ни выжидать, ни обороняться. Получив в середине апреля сообщение Сухэ-Батора и Чойбалсана о движении Сухарева на север, комполка-35 велел трубачам играть сигнал боевой тревоги. Полк рысью вышел навстречу Сухареву, и сблизившись, карьером кинулся в атаку.

Но атаман был стреляная птица, он отменно знал местность, у него были связи с родной станицей, и удар Рокоссовского он встретил во всеоружии. Огневой бой, доходивший до конных сшибок, длился несколько дней. Звон шашек, ржанье коней, стоны и ругань раненых клубились над степью, разбитой тысячами копыт.

Сухарев потерял почти половину отряда и бежал в глубину Монголии.

Передышка оказалась недолгой и непрочной. В конце мая посыльные красномонголов привезли Рокоссовскому весть о продвижении к границе крупных конных сил черного барона. Колонны врага шли на Троицкосавск и Желтуринскую. 2-я конная бригада двигалась в район стоянки 35-го полка, значит, Рокоссовскому предстояла встреча с наглым и злым, как хорек, Резухиным.

Первого июня разведка 35-го полка была атакована конницей Резухина. Бой шел южнее Желтуринской, у самой границы, и генерал стал отжимать малочисленный отрядик красных к реке Желтуре. В полдень белым удалось занять кожевенный завод, в восьми верстах от станицы.

Но пока разведка, огрызаясь и переходя в контратаки, сдерживала врага, на помощь ей подоспел Рокоссовский с основными силами. Полк отбил все попытки генерала прорваться к Желтуринской, а вечером первого июня конников Рокоссовского сменил на позициях 311-й стрелковый полк. Сдав комполка Петру Федоровичу Зелепугину участок, Рокоссовский отвел кавалеристов в Желтуринскую, в резерв.

Но отдыха не получилось. Резухин, подстегиваемый приказами раздраженного Унгерна, на рассвете второго июня открыл по стрелковому полку сильный артиллерийский огонь и бросил в бой главные силы. Забайкальские казаки, офицерские сотни, монгольские отряды обрушились на боевые порядки стрелков в долине Желтуры и смяли их. Генерал тотчас приказал ввести в прорыв резервы. Конница Резухина быстро стала распространяться в глубину.

И когда генералу уже, вероятно, казалось, что теперь ничто не остановит его казаков, в полуверсте от него возникло гигантское облако пыли.

Кони красных молотили копытами уже сильно подсохшую землю, и лава вырастала, будто взрыв чудовищного снаряда.

Впереди на высоком вороном жеребце скакал командир богатырского роста. На его шее, в такт бегу коня, болтался полевой бинокль. Густые темные брови были сдвинуты так, что образовали почти сплошную подкову над умными ярыми глазами.

— Шашки к бою! — прокричал он хрипловато и первый вытащил свою из ножен.

Он был сердит на Зелепугина, позволившего Резухину смять боевые порядки стрелков, сердит на себя за то, что, зная о силе белой конницы, согласился уйти в резерв, сердит на Резухина, возвышавшегося на спине серой английской кобылы с видом человека, которому неведом страх.

У Рокоссовского было потемневшее от усталости лицо, белки глаз покраснели. Он только-только лег спать, когда в Желтуринскую прискакал вестовой Зелепугина и передал записку от своего командира.