Читаем Каббалист полностью

— Ничего, Рома, и не лезь мне в душу. Люди слышали о Ленке, а я знаю людей, ясно? И никогда, слышишь, я не довожу ее до такого состояния. Я запретила ей это делать. Вообще запретила, понимаешь ты? Она просто сидит, закрыв глаза — во время приема — и думает себе о лекциях, мальчиках или не знаю о чем. А я работаю. Люди смотрят на нее и верят тому, что слышали от других, а не тому, что видят своими глазами. Я так живу, понял? А ей запрещаю, потому что она после этого ненормальная становится. Вспоминает что-то, воображает… Не хочу, понял ты? Эти рисунки… Она даже не спросила меня, ушла сразу, как отключилась. Опять твои дурацкие штучки с тестами? Разве можно так? Ты же знал, что будет, не мог не знать. Ну, что молчишь? Совесть есть у тебя?

Лена возилась на кухне, звенела посудой, кажется, что-то уронила. Она специально не идет, — подумал Р.М., — поняла, что мать хочет говорить со мной. И сказать мне нечего. Сам только что понял, в чем тут дело. Сказать о Наде? Господи, как все перепуталось…

— Тома, — сказал он, — эти рисунки не тест, я давно тестами не занимаюсь. Это девушка одна рисовала. Галкина дочь, помнишь Галку Лукьянову?

— Галку? Ну, помню. Допустим. И что же?

— Ничего, Тома.

— Что — ничего? Галкина дочь — у нее тоже эта болезнь?

— Это не болезнь, Тома, — устало сказал Р.М.

— Конечно. Может, тебе эпикриз показать, а? Я Ленку в свое время по всем светилам возила.

— Это не болезнь, — упрямо повторил Р.М., понимая, что говорит сам с собой. — Тогда и Эйнштейна можно считать больным. Если что не как у всех, сразу — на костер, на эшафот, в больницу, пальцами показывать, сеансы черной магии и телепатии… Здорова твоя Леночка, и ты сама это знаешь, иначе — что же ты с ней делаешь? Сеансы эти, люди, весь этот балаган? Я не понимаю тебя, Тома.

— И не нужно тебе меня понимать. Я тебя не звала, Рома. Все у нас устоялось, все путем. И дом, и все остальное. Не нужно только, чтобы равновесие нарушалось. Понял? Равновесие. Это по-твоему, по-физически. Не мешай, Рома. Каждый живет, как может. Думаешь, я на этом много зарабатываю? Я ведь не Джуна, клиентура у меня местная, и не каждый день. И еще участковому плати, и фининспектору. Что остается? Зарплата младшего научного сотрудника.

Леночка вошла, улыбнулась виновато:

— Мам, я блюдце разбила. Голубое, из сервиза.

— Ничего, — рассеянно сказала Тамара, — Роман Михайлович вот уходить собрался. Ты еще зайдешь к нам, Рома?

— Непременно, — заверил Р.М. и потянулся к папке, но Лена быстро накрыла ее обеими ладонями, взгляд ее был по-детски просительным, будто речь шла об игрушке, с которой трудно расстаться.

— Роман Михайлович, — сказала она, — вы можете оставить это на день или два? Хочется посмотреть внимательно. Можно? Я потом вам сама привезу, хорошо?

— Лена, — мягко сказала Тамара.

— Мама, пожалуйста. Мне очень нужно их посмотреть.

— Да на что, господи, они тебе сдались?

— Там… Нет, я потом… Вы оставите?

— Ну хорошо, — неуверенно, не глядя на Тамару, согласился Р.М.

Оставлять папку не хотелось, мало ли что может устроить Тамара. Но он знал, что оставит, потому что Лена, в отличие от всех, понимала смысл изображенного. Она знала, что изображено. Может, и она хотела бы нарисовать нечто подобное, но не могла, не умела. Может, сама Лена что-то объяснит матери в его отсутствие. Возможно, — хотя на это надежда невелика, — удастся увидеться с Леной без бдительного присмотра Тамары. Есть о чем поговорить.

Тамара проводила Романа Михайловича до двери.

— Напрасно ты это сделал, — сказала она. — Лена нервничает, я чувствую. Для нее в этих рисунках что-то есть. И ты знаешь — что. Завтра я их тебе сама верну. Позвоню и передам. Запиши свой телефон вот здесь, в книжке… И не приходи больше, Рома. Сеансы магии тебе не нужны, а в гости не зову.

— Звонила Галина, — сообщила Таня, едва он переступил порог. — Она приехала и хочет придти.

— Что ты ей сказала?

— Тебя ведь не было, — уклончиво ответила Таня. — Она позвонит вечером.

Р.М. прошел в кабинет. Не нравилось ему все это, что-то он сделал не так. Он привык не доверять интуиции, она часто подводила, особенно после того, как были сформулированы шаги алгоритма открытий, и он приучил себя едва ли не все жизненные ситуации прогонять по шагам алгоритма, как солдат сквозь строй. Каждая мысль получала свою долю тумаков, и либо выживала, либо падала в изнеможении.