А ведь даже девочкам в семье необходим этот отцовский пример, отцовский импринтинг. Что же говорить о мальчиках? И тогда остается надеяться на одно — на искусство.

Говорят, у каждого времени свои песни. Детская литература тридцатых годов воспевала солдата. В воздухе того времени эхо минувших войн сталкивалось с предощущением грядущих, и потому, наверное, такая направленность была естественной. Из каждого мальчишки воспитать гайдаровского Мальчиша-Кибальчиша (это на уровне символа, в героико-романтической традиции). А если в традиции реалистической, то давайте вспомним прекрасный рассказ Леонида Пантелеева “Честное слово” и его героя, мальчика, которого в военной игре сделали часовым — и забыли о нем. Убежали. Но покинуть пост нельзя. И лишь слово старшего офицера освобождает его. Такой часовой был идеалом поколения, ибо из них вырастают настоящие солдаты…

Шестидесятые годы требовали иной песни, героем которой стал бы не солдат, а мужчина. Понятие более емкое, более объемное, ибо оно включает в себя и все солдатские качества, и многое сверх того. Из пантелеевского героя солдат вырастет наверняка. Но он может оказаться и солдафоном. Из крапивинских барабанщиков вырастут мужчины, которые наверняка станут и хорошими солдатами, но в солдафонов заведомо не превратятся никогда. Владислав Крапивин очень тонко уловил, какие песни нужны его времени, нашему времени. И какой этому времени нужен герой.

И здесь мы подходим к еще одному, третьему ключу. Крапивинский герой всегда социально, граждански, человечески активен. Это его имманентное свойство. Казалось бы, что уж тут нового — сколько об этой самой социальной активности понаписано! Но в том-то и дело, что не только в жизни, но и в литературе, как правило, она лишь декларировалась, эта активность. А на деле ее рекомендовалось проявлять “от сих до сих”. Если ты рабочий, инженер — что же, активно работай, делай свое дело; если ты солдат — активно выполняй поставленную командиром задачу… Ну и так далее. В соответствующих рамках, так сказать. А действительные масштабные задачи — их решать должно тому, кому их решать положено. И они это активно будут делать. А маленькому человечку нечего замахиваться на большие масштабы.

Крапивин берет дважды маленького человека. Дважды, потому что, во-первых, он мал еще ростом и возрастом, этот двенадцатилетний крапивинский герой. Почему именно двенадцатилетний? В повести “Вечный жемчуг”, заключительной части трилогии “В ночь большого прилива”, есть примечательный диалог:

“Он спросил:

— Так сколько же тебе лет?

Я тоже улыбнулся и нетерпеливо сказал:

— Ты же знаешь: всегда двенадцать”.

И по одному тому же, что ему именно двенадцать, он является и маленьким человеком в социальном смысле слова: ведь детям, перед которыми, конечно же, открыто большое будущее, отнюдь не принято доверять участие в больших делах. Их дело — играть и учиться… Но вот этот дважды маленький человек в крапивинских повестях не боится на свои узенькие плечи взваливать ответственность за судьбы мира.

И оказывается, что ничего невозможного в этом нет. Это лишь на первый взгляд кажется, что один-единственный мальчишка или даже группа мальчишек, отряд мальчишек — не сила в огромном мире. Сила они. Потому что чаще, всего нужны оказываются великие силы души, а они одинаково есть у мальчишек и взрослых.

Есть в технике такое понятие — курковый эффект, возможность приложением малого усилия задействовать могучие силы. Тетива арбалета натянута, но надежно удерживается. Однако легкого нажатия довольно, чтобы, звеня, сорвалась она и метнула стрелу на такое расстояние, с такой силой, которая для руки, спустившей курок, абсолютно невозможна. Так и в жизни: если напряжены социальные силы, единственного действия, единого поступка вполне достаточно, чтобы привести их в действие. Правда, для этого, повторяю, должны быть они предварительно напряжены. Но уж так получается в нашем мире, что напряжение это существует всегда. И всегда существует оно в повестях Крапивина. И потому бессмысленного, вроде безнадежного, но гордого (“Да, гордые были мальчики…” — скажет потом один из персонажей) мятежа мальчиков в Морском лицее довольно, чтобы годы спустя отозвался он крушением планов Тех, Кто Велят в романе “Голубятня на Желтой поляне”.

Безоглядное, не терпящее соотнесения с реальными своими возможностями, а потому нередко трагическое, но всегда благородное действие — вот что такое активная позиция крапивинского героя.

III