Читаем Измерение «Ф» полностью

Творчество Владислава Крапивина чем-то сродни такому сейфу. Сравнительно несложно вычленить главные идеи, последовательно проводимые им из книги в книгу. Но ни одна из них в отдельности не может объяснить крапивинского феномена. Секрет его — во взаимодействии, взаимоподдержке, взаимодополнении этих довольно простых, но не столь уж часто соединяющихся в нашей НФ идей.

Прежде всего, это идея гуманизма, но гуманизма отнюдь не абстрактного. Ибо нелегко сыскать в человеческой истории концепцию, за которую было бы заплачено более страшной ценой, чем абстрактный гуманизм — тот, который оперирует отвлеченным благом людей, масс, народов, человечества, наконец, но забывает о человеке. И в итоге конкретный человек, и не один даже, а массы этих самых конкретных человеков оказываются для абстрактного гуманизма лишь строительным материалом, из которого строится светлое здание идеального порядка. При этом, чтоб удобнее было из них складывать стены и мостить подъездные пути, их стоит предварительно умертвить… Проще всего — физически, но можно и духовно. Технологию этого процесса прекрасно продемонстрировали в своих антиутопиях (дистопиях) Евгений Замятин, Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл.

Конкретный же гуманизм всегда направлен на конкретного человека. Не идеального, не теоретического — живого. Того, которого надо спасти и защитить, поддержать и научить, того, который есть не винтик общественной машины, не клетка социального организма, но его главная и единственная суть.

Прийти к такой точке зрения было непросто. Особенно если учесть, что наша литература ее не поощряла, в течение многих — слишком многих! — лет находясь в плену совершенно иной модели мышления. Того, где за лесом уже не видно деревьев, и вместо елки или березы существует лишь лесоматериал. К счастью, юность Крапивина пришлась на знаменательное время. Время XX и XXII съездов КПСС, когда впервые, еще робко и не до конца, но приоткрылась все же горькая правда нашей собственной истории. И вместе с тем — время прорыва в космос, как-то разом раздвинувшего наши горизонты, заставившего осознать одновременно и малость Земли, песчинки во вселенских масштабах, и величие человека. Того самого, отдельно взятого. Индивидуального. Живого.

С этим мироощущением и вошел Крапивин в литературу, им он наделил и всех своих героев, начиная с того первого рассказа, о котором я уже говорил.

Впрочем, я не случайно упомянул, что формировало крапивинское мировосприятие само время. Потому что в этом смысле он был лишь одним из поколения, чьи души и умы этим временем были слеплены и отшлифованы. Но ведь пока мы поговорили только об одном, первом ключе. А есть и второй.

Детство Владислава Крапивина пришлось на военные годы, тяжкое время, когда мужчины были на фронте, а женщины и подростки выполняли мужскую работу в тылу. И дело не только в физической тяжести этой работы, не только в напряжении и перенапряжении всех сил. Дело еще в том, что психологи называют отсутствием мужского стереотипа поведения.

Если перед глазами цыпленка, едва вылупившегося из яйца, кошка пробежит раньше, чем он увидит наседку, то именно кошку и станет считать цыпленок своей матерью. Это импринтинг, могучий инстинкт запечатления первого движущегося образа, увиденного в жизни. Конечно, человек не птенец. С ним посложнее. Но и в долгом, многотрудном нашем человеческом воспитании вот это впечатление, этот перед глазами изо дня в день стоящий образ отца, старшего брата, словом, мужчины формирует мужское поведение. Так повелось от века.

Но… Откуда взяться ей, этой модели мужского поведения, если у поколения, чье детство пришлось на сороковые годы, отцы, дядья и старшие братья в большинстве своем были выбиты войной с фашизмом, а у многих — и войной с народом. Да и потом — тоже было непросто. Идеалом времени были мужчины, горящие на работе. Ради своего дела забывающие обо всем. Оставляющие для себя, для своих детей лишь редкие, случайные часы. Вспомним книги тех лет. Да что тех — и нынешние еще в большинстве своем таковы же! Отцы геологи и моряки, летчики и изобретатели, подвижники, которых дома днем с огнем не сыщешь — в работе они, в деле своем, деле, которому они служат… И главным человеком в семье становится мать, тетка, бабушка, и последняя даже чаще — ведь с эмансипацией мамы тоже становятся геологами да моряками… Преувеличение, метафора? Конечно. Но есть в этом немалое зерно правды. Иначе откуда же было бы столько разговоров о феминизации мужчин, откуда бы взялся популярный еще недавно в наших газетах чуть иронический, но по сути достаточно серьезный призыв: “Берегите мужчин!”? А добавим ко всему этому неблагополучные семьи, на существование которых мы долго старались закрывать глаза. Добавим неполные семьи, матерей-одиночек. И что хуже всего — те семьи, где отцы есть, но они, пользуясь древним выражением, “присутствующие как бы отсутствующие”. Неважно, по равнодушию ли, по неразумию, по отсутствию у них самих мужского воспитания…