— Понял, — улыбнулся я, подхватывая девушку на руки. И, пока я нес ее к постели, входная дверь захлопнулась, автоматически закрыв все запоры и замки.

— А воду ты не закроешь? — спросила Мара, покусывая мне мочку уха, откидываясь на подушки.

— Нет, пусть она течет все время, пока мы любим друг друга, пока нам хорошо вместе. Пусть она отводит постороннее дерьмо от подслушиваний наших живых скрипов… я не прав?

— Ты всегда прав, мой мальчик…

VIII

Через неделю мы поднялись, умылись, позавтракали и отправились в нотариальную контору. Робот-архивариус зафиксировал наш трехгодичный брачный контракт.

БОРИС ГУРЕВИЧ

ПОМНИТЬ ГЕРОСТРАТА

1

“Я не хочу, чтобы тот, кто будет читать эти записи, подумал, что это исповедь, последняя попытка оправдаться, — на всякий случай. Мне есть в чем оправдываться, но мне всегда претило исповедоваться публично. Тот, кто кается в грехах прилюдно, просто неискренен, и грош цена его покаянию.

Скорее всего, это проповедь. Особый вид ее. Классическая проповедь — это вербовка сторонников или наставления единоверцам. И то, и другое предполагает недостаток или отсутствие у людей веры в то, во что верит (или старается показать, что верит) сам проповедник. Проповедь — это своего рода предложение, приказ, просьба, — зависит от тона. Можно не согласиться с проповедью, можно отклонить просьбу и предложение, можно не подчиниться приказу… У человека есть право на это, есть свобода выбора.

Я собираюсь лишить человечество свободы выбора — и могут возникнуть разные мнения о мотивах этого поступка. Кто я — герой или Герострат? Может быть, “и”? Возможно ли совмещение качеств? Геройский поступок не нуждается в комментариях, поступок Герострата, чтобы оправдать, нужно объяснить. На всякий случай.

Итак, перед вами объяснительная записка.

Я начну с истоков. У меня еще есть время.

* * *

Именно в тот день богам было угодно сделать ее красоту почти совершенной. Наверное, в этом был свой смысл, но я не внял ему и не испугался.

Мягкие длинные волосы, рассыпанные по плечам, точеное лицо, бронзовые руки, белое, до земли, платье, облепившее фигуру, ветер и вечернее солнце… Она ждала меня, а я не торопился, стоя на холме перед Домом Иова, и разглядывал ее, любуясь, гордый и счастливый, предвкушая радость встречи и невольно оттягивая ее: ожидание счастья — острое чувство. В одной древней книге я прочитал однажды: женщина ни одному мужчине не отдается так, как отдается солнцу, и, глядя тогда на нее, я поразился точности этого наблюдения. Дом Иова нависал над ней темной громадой, но она не замечала его давящего величия, она стояла, подставив лицо заходящему солнцу, закрыв глаза и опустив руки… И она ждала меня!

Но меня опередили.

Спрятавшись в нише за колоннами Фасада Страданий, до синевы в ногтях вцепившись в изъеденную временем кладку, я слушал. Я не помню ни одной внятной мысли, меня словно выключили на время. Я только молил Бога, чтобы она не закричала, потому что тогда я не выдержу и выйду из своего убежища, и меня убьют, но не сразу, а сначала заставят смотреть на все, что будут делать с ней.

Она не закричала. И я до сих пор не знаю — потому ли, что потеряла сознание, или потому, что знала — я рядом, и хотела меня спасти, и не хотела, чтобы я видел все, что произойдет.

Но я все слышал. И как они, сопя, насиловали ее, и как били, стремясь, наверное, получить все удовольствия сразу, коли представился случай… И как потом тихо засвистел лазер, и короткий шипящий взрыв испарившегося тела…

Я провел в нише за колоннами ночь и только утром, с трудом переставляя ноги, вышел на свет. На поляне перед Домом не было никого и ничего, только пятно опаленной травы — там, где лежала она. Я медленно опустился рядом и заплакал. Я ничего не мог сделать. Я ничего не умел. Я сжимал кулаки, давился слезами и плакал — не по рухнувшей любви и беззаботной жизни, а от бессилия…

* * *

Сейчас, когда прошло почти четверть века, я пишу об этом почти спокойно. Именно теперь мне видны все мельчайшие причины и стечения событий, которые в результате и сложились так страшно. Но если бы они сложились иначе, я был бы другим человеком и не писал бы этих строк.

Кто же может сказать, что лучше: испытать позор и искупить его или не испытывать вообще? Я не знаю. Жизнь одна, и никто не может попробовать сначала так, а потом эдак, и выбрать — нет, не лучшее, а просто меньшее из зол.

Есть то, что есть, и этот факт налагает ответственность.

Единственное, чему меня научили родители, — складно писать и играть в шахматы. Рассудительный юный интеллектуал, которому мама с папой купят все, только бы он был умнее всех остальных детей, я шел у них на поводу — так легче, ласковый теленок сосет двух маток, — и у меня всегда были самые красивые игрушки.

Она тоже была игрушкой. Очень красивой и первой, которой я добился сам, не понимая, впрочем, как это мне удалось, за что она полюбила меня. Но я был горд и любил ее, и люблю до сих пор, хотя ее давно уже нет. Сегодня — день ее рождения, и то, что я сделаю сегодня, — мой подарок.