— Да пропади оно все пропадом, — закричала русалка. — Если ты откажешься от меня… я умру, действительно умру, любимый мой, хороший мой, дорогой, любимый, принц…

— Прости, прости, прости, — зашептал я, прижав Мару к себе.

— Да, — ответила девушка, продолжая реветь. Навзрыд, безутешно. Я обнял ее, не зная, что сказать, как успокоить, — всю жизнь меня учили одному искусству — умению обижать.

Прохожие оборачивались в ехидном экстазе соглядатайства, наиболее настырные и принципиальные свешивались из окон и с балконов. Какая-то толстенная тетка, проходя мимо, прошипела: “Возвращение блудной дочери…”, стимулировав новую бурю слез. Ну что за сволочной народ! Когда их спрашивают — они единодушно молчат, а когда следует промолчать — злобно острят в спину, стремясь больнее уколоть. Вот и я хорош: не удержался, ответил:

— Иди своей дорогой, старая сука, — отшил, как плюнул.

Толстуха развернулась, набрала полные легкие помойного воздуха…

— Прошу вас, пожалуйста, идите, — сказала русалка, сопя носом. — Извините его, “дурная привычка, недостатки воспитания”, идите, — и отмахнула ее изящной кистью: тетка выдохнула, мыча прожевав обиду, но промолчала, пошла прочь.

— Пойдем, — сказал я, осторожно подхватывая Мару за талию. “И я еще смел ее ругать!” Забыть, как страшный сон! И никогда не вспоминать! Ни-ког-да!

Мы долго поднимались, ежесекундно тормозя движение лифта, прижавшись друг к другу, слившись, нежно обнимая друг друга, неистово затягиваясь поцелуями. Дверь кабины — обе полудверки — окончательно распахнулись, сдвинули и решетку: на площадке нас ожидала соседка.

— О! Это вы, Костя! И в полном порядке! Я звоню — никто не открывает. Здравствуйте, девушка, — улыбнулась женщина-хирург. — Я волнуюсь — несколько часов назад я едва спасла вашего друга из пасти страшного животного…

Мара охнула:

— Щучка? Что с ней?

— Я прикончил тварь болотную, — гордо ответил я, упиваясь кровавой победой над рыбой, главное — не имеющей отношения к русалке!

— Что ты наделал, — прошептала девушка. — Что ты наделал! — выкрикнула она и бросилась в квартиру.

Оставшиеся переглянулись.

— Костя, — сказала соседка. — Вот, возьмите, — тут я заметил, что она держит в руках кастрюльку. — Возьмите рыбные котлеты, они, кажется, получились — вам пригодятся, — и улыбнулась.

— Спасибо, — ответил я, подхватывая кастрюльку и бросаясь в квартиру вслед за русалкой.

Манто валялось в прихожей. Мара, сгорбившись, стояла в ванной, беззвучно рыдая. Надо признать — отвратительное открывалось зрелище. Кафель и фаянс, ровным слоем покрытые засохшей рыбьей чешуей и пятнами крови.

— Что ты наделал, глупый принц, — прошептала девушка.

— Что? — я стоял, ничего не понимающий, с кастрюлькой в руках.

— Ведь я просила тебя: “ничего без меня не предпринимай”! А ты…

— А я?

— Глупый-глупый принц! Эта щука — лягушачья шкурка, понимаешь?

— Не может быть! — воскликнул я, выронив подарок соседки. Котлеты из волшебной щуки раскатились по полу.

— Она уравновешивала мое пребывание в твоем мире, в облике девушки, а теперь… мне придется вернуться.

— Я не отпущу тебя!

— Глупый… — Мара кисло улыбнулась.

— Ведь мы живем в цивилизованном мире: разве нельзя?…

— Нет, глупый принц, нельзя. У меня есть два выхода: либо я должна уйти на три года, как ты говоришь, “на панель” и работать бесплатно…

— Но это! — я захлебывался в яростном гневе. — Это! Я не пущу тебя!

— Я сама не пойду. Либо надлежит мне вернуться в исходное состояние, вновь обратиться русалкой, а возможный переход отложить на семь с половиной лет…

— А раньше? Если я достану тонну рыбы? Живой форели?

— Бесполезно… — сказала она, печально и медленно начала раздеваться: платье, комбинация, узорные чулки, трусики — поочередно отрывались от ее прекрасного бронзового тела и летели в прихожую. Я схватил Мару за руку, она обняла меня за шею и… сначала правой, затем левой ногами переступила трагический барьер.

— Опомнись, любовь моя! — крик вырвался из души и сердца. Кто кричал: я или вэ-гэ? Или вместе? А разве имеет значение… А что имеет значение, если своими руками мы отдаем любимых на растерзание и вечные мучения.

— Поздно, — ответила она, погружаясь в воду. На моих глазах ее ноги срослись, превратились в хвост. Он изогнулся, увлекая русалку в мутную, пахнущую тухлятиной воду. Но я не отпускал ее, крепко прижимая к себе. Теперь я не мог ее отпустить, теперь я буду держать ее, пока хватит сил, пока не потеряю себя или не помру.

— Отпусти меня, любимый, — попросила Мара.

— Ни за какие деньги! — ответил я.

VII

— ДЕНЬГИ? КАКИЕ ДЕНЬГИ? — прохрипел отвратительный голос из спаек фановой трубы.

— Бумажные, — ответил я, прикидывая, с кем имею честь беседовать. — Эй, ты кто?

— МНОГО ДЕНЕГ? — поинтересовались из канализации.

— Тебе хватит! — крикнул я и не ошибся: пробка, закрывавшая сток, с хлопком вылетела из воды, подняла за собой взболтыши мути и грязи. Вода вспенилась, забурлила.

— ОТПУСТИ ЕЕ, БЕСПОРТОШНЫЙ СТОРОЖ!

— Что?! — обиделся я и показал фигу. — А это ты видел?

— ИНЖЕНЕРИШКА! ОТПУСТИ ЕЕ!