Читаем Изменить этот мир полностью

Пройдя с ними до метро, я уже не стал возвращаться в парк и поехал к Насте. Настроение было поганое – хотелось действия, серьезного и полезного, а сейчас у меня явно был простой.

В закрывающемся цветочном ларьке я успел приобрести одну бархатную розу, которой надеялся поднять настроение Насте, а через нее и себе. В какой-то степени так и получилось.

Последнее время Настя была мне особенно рада, я никак не мог понять почему. Возможно, она чувствовала нависшую надо мной угрозу (женское чутье развито не в пример мужскому), а может быть, на самом деле просто скучала. Хотя когда ей было скучать? Подготовка к выпускным экзаменам – это серьезно. Много надо прочитать, много подготовить. Но даже это ее не сильно напрягало, она ко всему относилась довольно легко, но не легкомысленно, поэтому обычно все экзамены сдавала быстро и на пятерки. Я не сомневался, что так будет и в этот раз.

– Какая красивая! – воскликнула она, обнимая меня и целуя. – Разве цветочные магазины работают так поздно?

– Конечно, некоторые даже двадцать четыре часа в сутки, главное – не скупить весь мировой запас роз, другим же они тоже нужны.

– Ну, за это можно не переживать. Если все будут дарить своим любимым розы так часто, как ты мне, то розы успеют расплодиться по всему миру, и покупать их уже никто не будет, потому что они будут расти у каждого под окном. – Отшутившись, она пошла ставить розу в кувшин.

– Есть будешь, или тебя уже кто-то угощал? – донеслось с кухни.

– Как я ни просил, меня никто так и не угостил, – подхватил я ее тон. – Чтобы отлепить мой бедненький живот от позвоночника, придется запихнуть в него много всякой всячины. Если, конечно, никто не против.

Вскоре Настя наварила большую гору пельменей, и мы уселись за стол. Смотреть в окно при выключенном свете было бы не так интересно, учитывая, что закат уже прошел, если бы не дом напротив. Четырнадцатиэтажная коричнево-серая прямоугольная коробка, забитая балконами, четко и величественно выделялась на фоне темного неба. Наш седьмой этаж был как раз на середине башни, но все-таки почти постоянно приходилось смотреть снизу вверх, потому что самые интересные события происходили повыше.

– Вон, кажется, на тринадцатом этаже женщина готовит постель ко сну, – сказал я Насте, показывая нужное окно глазами. – Взбивает подушки и встряхивает одеяло.

– Ты смотришь на подушки и одеяла, или на что-нибудь другое? – поинтересовалась она.

– На все сразу, вот только не пойму – она в маечке или в бюстгальтере? – спросил я, не сдержав улыбки.

– В маечке, в маечке, можешь не волноваться, – поддразнила Настя.

– А вон там, на… – я отсчитал нужный этаж, – девятом этаже специально для тебя бродит мужик в трусах. Можешь наслаждаться видом.

– Эх, было бы чем наслаждаться, – Настя засунула в рот очередную пельмешку. – Ты лучше ешь быстрее, а то еще немного – и лед с пельменей уже не соскребешь.

– Не думаю, что сегодня так холодно.

Мы сидели и перешучивались, пока последние пельмешки не покинули наши тарелки.

Мы часто смотрим в окна соседнего дома, иногда это весело и интересно. Конечно, там не разглядишь ничего интимного или предосудительного – расстояние все-таки велико, но видеть, как в квартирах кипит, а потом, ближе к ночи, затихает жизнь – очень интересно. К тому же люди, сознательно или подсознательно, наверняка знают, что их могут увидеть из соседних домов, а значит, если они не задергивают шторы, они хотят, чтобы на них смотрели.

Мы почти одновременно увидели обнимающуюся пару, которая медленно перемещалась по кухне в каком-то причудливом танце, как будто им играла сказочная, нереальная музыка. Это своеобразное подглядывание напоминает немое кино: все происходящее можно увидеть, и то чаще всего урывками, пока человек находится в узком проеме окна, но ведь мы ничего не можем услышать. Это дает простор нашим мыслям и фантазиям. Мы ими часто делимся, иногда произнося их по очереди, а потом сравнивая. Очень часто получалось так, что наши мысли совпадали. На этот раз первой заговорила Настя.

– Мне трудно представить, под какую музыку они танцуют, но, похоже, она им нравится, причем даже очень.

– А может быть, им нравится быть друг с другом, и музыка идет от соприкосновения их душ, которые понимают друг друга и вступают в контакт посредством танца, – представил я другую теорию происходящего.

– Может быть, хотя как же так можно? Музыка душ… Это что, одна душа играет на другой?

– Нет, это души сталкиваются, и от этого столкновения рождается звук, но не «ба-а-а-ам», а что-то более мелодичное. – Я постарался немного сбить ее серьезность.

– А мы с тобой никогда не танцевали. Интересно, почему?

– Наверно, потому что я не хочу. Терпеть не могу танцульки, ну разве что брейк-данс, но здесь для него маловато места.