Растроганный прозорливостью гения, я полез в любимый десятый пушкинский том, в письма.

И гений в очередной раз удивил. Оказывается, ничего такого он Чаадаеву не писал.

А писал вот что: «Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется) (…) – как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон?»

Вот ведь незадача! Говоря о «пробуждении», Пушкин, оказывается, имел в виду пробуждение от татарского ига (привет члену политсовета Шаймиеву). И не делал пошлых умозаключений о том, в чем заключается история России, а вступаясь за нее перед горьким философом, утверждал, что история эта у нас – есть.

Но какая разница, что имел в виду Пушкин, когда на носу – выборы, в моче – революционная целесообразность, и моча все время ударяет в голову?

«Это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние…» – как писал Александр Сергеевич Петру Яковлевичу в том самом письме.

Целесообразность

В послевыборную ночь я брел по останкинским коридорам. Параллельным курсом двигались два известных политолога, отговорившие свое в эфире одного федерального телеканала и направлявшиеся на другой.

Они рассуждали о туманных перспективах СПС.

– Им добросят голосов, – предполагал один.

– Могут не добросить, – скептически пожимал плечами другой, впоследствии оказавшийся более прозорливым.

Они обсуждали это вслух, прилюдно, совершенно бытовыми голосами, как будто речь шла б прогнозе погоды на завтра, а не о деянии, предусмотренном Уголовным кодексом РФ в статье 142 («фальсификация избирательных документов»).

До четырех лет лишения свободы (это я так, на будущее).

«Зоолетие»

Празднование трехсотлетия Санкт-Петербурга удалось, прежде всего, по части воровства и показухи, рекордным даже по российским меркам.

Друзья питерцы с некоторой гордостью (как новейшую достопримечательность) показывали мне на Фонтанке дом, за фронтоном которого не было вообще ничего – это было нечто вроде театральной декорации…

А Гостинный двор отреставрировали, напротив, роскошнейшим образом – но только ту его часть, которая могла быть видна с Невского при проезде президентского кортежа. Если бы дорогой ВВП рискнул пешочком пройтись вдоль по Большой Садовой и завернуть за угол, он бы увидел конец финансирования. За углом начиналась разруха – сразу, без переходов и полутонов.

Кстати, о финансировании. Рассказывают, что ближе к славному дню Эдуард Кочергин, главный художник юбилея, пришел на прием к некоей даме из мэрии Санкт-Петербурга, курировавшей хозяйственную часть, и попросил денег. Не нулей, которых было вывалено в смету из федерального бюджета несчитано, а реальных бумажек, чтобы расплатиться с подрядчиками.

В ответ руководящая дама начала на Кочергина кричать неблагим матом:

– Вы что! – закричала она. – Что вы, как маленький! Вы что, не знаете, что этих денег давно нет!

Вор, орущий на обворованного, позволившего себе заикнуться насчет недостачи – даже не выразить неудовольствие, а просто удивиться, – вот сцена из новых времен, ожидающая своего Сухово-Кобылина…

Запах

Помимо несостоявшегося лазерного шоу, главным воспоминанием о днях юбилея стало воспоминание о запахе мочи, надолго пропитавшем город на Неве. Количество муниципальных туалетов было явно не рассчитано на два миллиона гостей.

Означенный запах помаленьку пропитал и международную арену…

Воспоминание Алексея Германа, приглашенного в Константиновский дворец, на самую что ни на есть престижную встречу российской элиты с высочайшими гостями юбилея. Как почти всякий не слишком молодой человек, спустя какое-то время после начала церемонии (длившейся, разумеется, очень долго), классик кинематографа почувствовал настоятельную потребность ненадолго отлучиться.

Ненадолго – не получилось. Классик ходил по коридорам дворца в поисках нужного места, но как раз нужного места не было, и никаких указателей тоже (чай, не Эрмитаж). И тогда Герман, чья, так сказать, чаща терпения помаленьку переполнялась, вышел во двор, где, по счастью, обнаружилось большое дерево с кустарником.

И художник устремился к природе.

Уже войдя в природу, он обнаружил под деревом здоровенного детину. Детина был в строгом костюме, из-за уха под пиджак тянулся характерный проводок: кого-то он тут, у дерева, охранял. Когда Герман приступил к тому, зачем пришел, с другой стороны дерева, застегиваясь, вышел премьер-министр Италии Сильвио Берлускони.

Как говорится, всюду жизнь.

Впрочем, на петровских ассамблеях биотуалетов тоже не было, так что юбилейный запах можно считать вполне, так сказать, аутентичным…

Труба

Отдельная страница в будущей саге о «зоолетии» Санкт-Петербурга – история реставрации вышеупомянутого Константиновского дворца с превращением оного, разумеется, в резиденцию президента: