Читаем Изгнанники полностью

Космодром Черного Новгорода, на который опустился бот, встретил их мрачным, затянутым низкими тучами небом. В эти тучи, казалось, упирались крыши столичных небоскребов на недалеком горизонте – все как всегда на этой планете. Из туч, кстати, не падало ни капли дождя – он здесь вообще шел редко, и тучи, казалось, единственной своей задачей имели придать планете своеобразную мрачную красоту. Под ногами сухо скрипнул песок, который ветер принес на бетонные плиты космодрома и положил тонким, не больше сантиметра, слоем. Оставляя в этом песке нечеткие, быстро исчезающие под легким ветром следы, к трапу лихо подкатила машина таможенников – здесь колесный транспорт был в ходу.

– Здорово, старый черт! – из машины то ли выпрыгнул, то ли вывалился человек огромного роста и богатырских габаритов и бросился к Соломину.

– Костя, ты, что ли? – капитан удивленно уставился на встречающего и секунду спустя оказался в его медвежьих объятиях.

– Узнал, узнал! А Ганна говорила – забыл! Я как увидел твою фамилию – так сразу и понял, что это ты!

Костя Воропаев был старым знакомым Соломина. Когда-то они вместе учились, благо школу Соломин в детстве посещал самую обычную – в Российской империи вообще был только один тип школ – государственные, и на происхождение в них не смотрели. После школы их пути разошлись – один оказался в военном училище, другой – в обычном гражданском институте, однако связь они поддерживали еще довольно долго. В последний раз, кстати, виделись они лет десять назад, вдали от этих мест.

– А ты какими судьбами? – спросил капитан, с трудом вдыхая воздух и осторожно проверяя, целы ли ребра.

– Да нормально все. Работаю здесь, на таможне, начальником смены, потом расскажу, как и что – история это долгая. Ты давай, представляй меня своим спутникам да поехали ко мне – обед ждет!

Три часа спустя, отдав должное вкуснейшему украинскому борщу, который приготовила жена Воропаева, миниатюрная и очень красивая женщина, Соломин так и не смог вырваться из дружеских объятий гостеприимной семьи, не помогли даже клятвенные обещания, что к вечеру обязательно вернется. Если честно, ему просто хотелось побродить по городу и хоть немного побыть в одиночестве, однако пришлось перенести это мероприятие на завтра. Бьянка вовремя смылась, такси отвезло ее в город, а капитан и Джораев застряли надолго – отдали должное домашнему самогону и выслушали занимательную историю о том, как занесло сюда Воропаева. О, это была эпическая история, полная подвигов и приключений, хотя если выбросить всю шелуху, на которую щедр был язык таможенника, то все сводилось к одной фразе: приехал в гости к родственникам и как-то незаметно прижился. Ганна, слушая мужа, лишь улыбалась да вставляла порой ехидные комментарии, еще больше распалявшие здоровяка. Когда рассказ дошел до момента, когда Воропаев в одиночку перестрелял два десятка контрабандистов, Соломин и сам не удержался от скептического хмыканья. Нет, он поверил бы, если бы Воропаев сказал, что передушил их всех голыми руками – здоровья у него на такой подвиг, безусловно, хватило бы, но чтобы из бластера, которым Константин никогда толком не владел… Хорошо хоть, рассказчик не уловил настроения капитана, а то обиделся бы.

А вот Джораев на байки внимания не обращал вовсе – он сидел, дегустировал, не пьянея, домашние наливки и, судя по всему, останавливаться не собирался. Настроение его было мрачным – это было заметно невооруженным глазом, и Соломину такая хандра подчиненного совершенно не понравилась. Выбрав момент, когда хлебосольные хозяева на несколько минут вышли из гостиной, капитан быстро наклонился к нему и спросил:

– Ну-ка, лейтенант, колись – что случилось?

Джораев поднял глаза на командира:

– Что, так заметно?

– Еще как. Так что случилось?

– Это – мое личное дело.

– Ошибаешься, пока ты в экипаже – это и мое дело тоже. Сам должен понимать – все мы зависим друг от друга, и если у тебя из-за хандры крыша поедет, расхлебывать придется всем. А если в бою ты себя неадекватно поведешь, я вообще не знаю, что придется делать.