Читаем Изгнанник полностью

Ленар был сух и сдержан, но те взгляды, которые он изредка бросал на Мартена, были красноречивее слов. Если бы не показная лихость Коваленко, его спешные сборы в Цюрих, горячее желание взять с собой американца, а также, как он утверждал, соображения высокой политики, то Николасу вряд ли удалось бы выйти сухим из воды. Не приходилось особо сомневаться, что в ином случае Ленар арестовал бы его на месте. С другой стороны, французский инспектор наконец получил книжку Хэллидея и вовсе не прочь был избавиться теперь от чрезмерно напористого русского и зануды-американца, который не вызывал у него ни симпатии, ни доверия, но и удерживать которого не было никакого резона. В конечном счете Ленар просто сказал Коваленко, что ждет от него вестей из Цюриха, а также предостерег, что в такую снежную погоду нужно ехать поосторожнее, чтобы не разбить машину. Автомобиль был совсем новенький, к тому же единственный с полным приводом из всех, что имелись у людей Ленара.

Этот «ML-500» определенно понравился Коваленко, что не замедлило сказаться на вождении. Довольный тем, как машина держит дорогу, русский прибавил скорости, едва они переехали через Сену в парижском пригороде Мезон-Альфор и выехали на пустынную автомагистраль N-19, взяв курс на юг, а затем на восток, к швейцарской границе.

Некоторое время оба молчали, прислушиваясь к завыванию ветра и ритмичным «всхлипам» дворников, расчищавших лобовое стекло от снега. В конце концов Мартен, натянув плечом ремень безопасности, повернулся к Коваленко:

— Уж не знаю, насколько здесь замешана политика, но у вас была возможность отдать меня в руки Ленара. Почему вы так не поступили?

— Так ведь дорога длинная, мистер Мартен, — детектив смотрел прямо перед собой, — а я начинаю получать удовольствие от вашей компании. К тому же сидеть здесь все ж лучше, чем во французской тюрьме. Разве не так?

— Вряд ли это можно назвать ответом на мой вопрос.

— Нет, но я сказал чистую правду. — Коваленко быстро взглянул на спутника, а затем вновь уткнулся взглядом в дорогу.

Снова воцарилось молчание. Несколько успокоившись, Николас принялся наблюдать, как свет фар, словно ножом, разрезает однородную серо-белую массу. Казалось, они попали в бесконечный туннель, в котором не было ничего, кроме падающего снега. Это однообразие лишь изредка нарушали дорожные знаки, рассмотреть которые все равно было почти невозможно.

Шли секунды, потом счет пошел на минуты, и Мартен переключил внимание на Коваленко — его бородатое лицо, подсвеченное приборной панелью, грузная фигура, бугор под пиджаком, выдающий присутствие пистолета. Типичный коп и отец семейства. Такой же, как Хэллидей, Рузвельт Ли, Марти Вальпараисо, Полчак, Рыжий, — профессиональный полицейский, которому надо кормить жену и детей. И все-таки его не покидало ощущение, что русский другой, со своей программой действий. Взять хотя бы тот случай, когда Мартен спросил, достаточно ли у Китнера влияния, чтобы добиться голосования в пользу нужной кандидатуры царя и тем самым обеспечить себе расширение бизнеса в России. Коваленко ответил, что является всего лишь стражем порядка, а власть и политика вне его компетенции. А потом он же уверенно заявляет, что Ленар не арестует Мартена из политических соображений. Вот и получается, что политика в какой-то степени все-таки входит в сферу его интересов.

«Русские дела», — так выразился Коваленко, когда Мартен спросил его насчет того, есть ли фотографии Кабреры, сделанные до несчастного случая на охоте. Ответ был отрицательным, но объяснено отсутствие таких фотографий тем, что это не было важно «тогда». А что важно теперь? Что изменилось? Какие еще «русские дела»? Может быть, он действительно не желал говорить на подобные темы, но теперь «русские дела» стали касаться и Мартена.

— Почему вы держите Ленара в неведении? — внезапно нарушил он молчание. — Почему ничего не сказали ему ни о Кабрере, ни об отпечатках пальцев, ни о Реймонде?

Русский не ответил. Все его внимание было по-прежнему сосредоточено на дороге.

— Тогда постараюсь угадать сам, — не желал ослаблять напор Мартен. — Потому что в глубине души вы опасаетесь, что Александр Кабрера и Реймонд Торн — одно и то же лицо. Между тем вам совершенно не нужно, чтобы об этом узнал кто-то другой. Вот почему вы заставили меня изъять диск и страницы, на которых упоминается Аргентина. А саму записную книжку Хэллидея оставили, потому что у вас не было иного выбора, и теперь надеетесь, что Ленар никогда не узнает об остальном. И меня с собой забрали, потому что иначе француз забросал бы меня вопросами. Мы с вами единственные, кто представляет себе картину в целом, и вы хотите, чтобы ничего в этом плане не менялось.