Там, на мягкой подстилке, рядом с маленьким Иванчо, сладко спал еще один ребеночек, завернутый в чистые пеленки, с деревянным крестиком на шее. Разбуженный шумом, он задвигал головкой. Маленькое красное личико его сморщилось в смешную гримасу. Он несколько раз высунул язычок, потом надул губки, зачмокал и расплакался.

— Ох, голодный, голодный, бедненький! — растрогалась Пена.

— Покорми, покорми его, милая! — стали уговаривать женщины. — Подкидыш ведь, голодный, верно…

— Покормить? А Иванчо-то как же? — жалобно спросила Пена.

— И Иванчо покормишь…

Новенький все чмокал губками, будто грудь сосал.

Пена взяла его на руки, вынула грудь и дала ему. Подкидыш так в нее и впился.

— Ох, какой голодный!

И Пена нежно склонилась к нему. Стоян чесал себе затылок, охая.

— Как же мне быть, братцы? Отнесу я его в участок.

— Да, да, отнеси в полицию!

— Не дам, не дам никуда относить, — возразила Пена, с материнской нежностью прижимая ребенка к груди.

— Возьми, Стоян, возьми к себе… Сколько лет ребенка хотел, а господь двух послал. Твое счастье! Грех отказываться… Ишь какой махонький. А ты вы́ходишь, — стали уговаривать женщины.

Стоян нагнулся посмотреть на младенца, взглянул на жену. Та ответила ему взглядом.

Тогда он склонился еще ниже над ребенком и молча стал его рассматривать. И чем дольше смотрел, тем больше лицо его прояснялось: как будто медленно-медленно отходила нависшая над ним туча.

— Возьмем, что ли, Пена?

— Да мой уж он, — с умилением ответила жена.

— Вот и ладно… В добрый час, Стоян! — заговорили крестьяне. — Ну, ставь угощенье и за этого!

Свечерело. Заходящее солнце провожало новую Стоянову телегу домой, в деревню. Стоян весело покрикивал на лошадей. А позади сидела Пена, держа на коленях Иванчо и его новую сестренку.

1921

Перевод И. Воробьевой и Н. Толстого.

НЕСЧАСТЬЕ

Что такое произошло, что веселый, жизнерадостный, всегда смеющийся отец Пиомий, против обыкновения, сидит на пороге своей кельи печальный, задумчивый?

Как можно печалиться в такой чудный летний день?

На широком монастырском дворе, залитом солнцем и радостью, тихо и мирно течет безбурная жизнь братии. Все довольны, счастливы. Престарелый отец Сысой, которого братия называет бабушкой Аглидой, как всегда, машинально, спокойно прядет на прялке у больших монастырских ворот. Две барышни — гостьи святой обители — чинно прогуливаются под руку во дворе, весело болтая. Время от времени мимо них проходит молодой отец Игнатий и почтительно кланяется им, осклабляясь чуть не до ушей. На свинцовой крыше церкви целуются голуби. Во дворе два ярких павлина, распустив хвосты против солнца, весело кричат. Окружные леса и горные вершины спокойно купаются в вышине — в чистой лазури неба. Все живет, как обычно, своей обычной чередой, покорное судьбе, благодарно радуясь прекрасному божьему миру.

И среди этой безмятежной, благочестивой тишины слышится отрадный плеск двух монастырских фонтанов, нежно шепчущих слуху, сердцу, уму и душе сладкое, напевное: спи, спи, спи…

Только отец Пиомий чужд этой радости. Потерянный, бесчувственный ко всему, сидит он на пороге кельи, уйдя в свои мысли.

Мимо него ходит взад и вперед братия, каждый занят своим делом, и он еле отвечает на их приветствия, не подымая глаз. Проходит час, два три, близится полдень, а он все сидит.

Уж возвращается с рыбалки игумен, весь красный, потный, с длинной удочкой в руке. Проходя мимо отца Пиомия, он вынимает из кармана две еще шевелящиеся крупные форели и, находясь в веселом настроении, показывает их ему.

— Погляди, отец Пиомий! Шевелятся еще.

Отец Пиомий поднял голову и поглядел на игумена таким жалобным, сокрушенным взглядом, что тот отступил шага на два, сразу став серьезным.

— Что такое, отец Пиомий? Что случилось? — участливо, испуганно спросил он.

Отец Пиомий со вздохом встал. Лицо его бледно, как на иконе. У бедняги такой вид, будто его только что переехала телега.

— Что случилось, отец Пиомий? Уж не заболел ли ты? — повторил игумен еще более испуганно. — Сидишь, думаешь, вздыхаешь? Что это ты? Такой молодец!

— Ну, подумай, отец игумен, — замогильным голосом ответил отец Пиомий. — Отдать столько времени, столько труда и забот, а захотел порадоваться делу рук своих — и вдруг…

— Господи, помилуй нас, грешных! — крестясь, воскликнул игумен в изумлении. — Да что же случилось, отец Пиомий?

— Я убит, отец игумен, я в отчаянии… Как зыбки надежды человеческие! — промолвил отец Пиомий с глубоким вздохом.

— Успокойся, отец Пиомий. Может, не все еще потеряно?

— Нет, все, все погибло! — произнес дрожащим голосом отец Пиомий.

— Не отчаивайся, отец. Скажи, поведай мне. Грех ли совершил ты какой? Искушение ли тебя посетило, болезнь ли какая постигла?

— Хуже, отец игумен.

— Господи боже! Уж не влюбился ли ты опять? Только этого не хватало. Говори же…