Читаем Избранное полностью

Но как раз этот запах, думал облаченный в чистую белую сутану падре Тони, стоя на коленях на полу, покрытом ковром из солнечного света, и с улыбкой откладывая и пересчитывая белье для стирки, именно этот запах монастыря святого Андрея был для них в детстве духом святости. Пропитавшись этим запахом, он и Пепе свысока смотрели на других, потому что запах означал, что они только что вернулись с исповеди или причастия из монастыря святого Андрея, что они все еще осенены благодатью, и потому они всегда с негодованием отвергали предложение мамы принять ванну и переодеться перед завтраком. Свою святость они должны были прежде продемонстрировать Мэри, Пако и Рите, и, когда эти маленькие грешники только хихикали и затыкали носы, братьям Монсонам казалось, что к их благочестию добавляется еще и венец мученичества.

Раздался стук в дверь, и в келью просунулась голова послушника.

— Пришли из прачечной, падре Тони. Можно забирать?

Послушник широко распахнул дверь. За ним в темном зале толпились другие послушники — неожиданно хлынувший яркий солнечный свет заставил их сощуриться и засиял на белых одеждах.

— Доброе утро, молодые люди, — сказал падре Тони, поднимаясь с пола. Он немного отклонился назад, приподнял сутану, прицелился и так поддал ногой узел с грязным бельем, что тот вылетел за дверь под восторженные крики юных послушников, и они с дикими воплями пинками погнали его по коридору. Не успел падре Тони причесаться, как толпа его подопечных снова появилась в дверях, словно большой белый медведь с десятком черных голов.

— Входите, дети мои, — сказал падре Тони, отходя от умывальника, и нахмурился (он был помощником отца-настоятеля), увидев, как, робко войдя в келью, послушники тут же разбились на четыре группы: китайцы, вьетнамцы, филиппинцы и метисы. Падре Тони раскрыл было рот, чтобы сурово осудить подобное объединение по племенному признаку, но вместо этого рассмеялся, потому что они являли собой довольно странную картину: от холода лица китайцев и метисов раскраснелись, филиппинцев, напротив, почти почернели, и только лица вьетнамцев сохранили свою невозмутимую желтизну слоновой кости. Солнце бросало улыбки на средневековые одежды этих детей Востока.

— О, какие мы сегодня опрятные и аккуратные! — заметил падре Тони.

— После завтрака все будет не так, — сказал один из метисов, а филиппинцы закричали хором:

— Сегодня день китайских палочек, падре, сегодня мы должны есть китайскими палочками! Мы все перемажемся!

— Не перемажетесь, если научитесь пользоваться палочками как полагается.

— А разве нельзя устроить день палочек накануне банного дня, падре?

Падре Тони улыбнулся, представив себе мучения послушников-некитайцев в трапезной, где они пытались совладать с выскальзывавшими из рук палочками. Как они краснели, когда в самый последний момент роняли с великими трудами выловленную палочками еду на чистые сутаны. По дороге в часовню на благодарственную молитву после трапезы мальчики тайком отряхивались, и путь их был отмечен кусочками рыбы, мяса и лапшой, и, даже когда они уже выстраивались перед алтарем и пели Miserere mei, благочестивая обстановка неизменно нарушалась: у кого-то на воротнике красовалась вареная креветка, у кого-то изящно свисала с уха длинная полоска лапши.

— Как будущие миссионеры, — торжественно начал падре Тони, и улыбающиеся лица сразу посерьезнели, — как бесстрашные воины Иисусовы, мы, которые, когда придет день, будем призваны восстановить веру на континенте, должны уметь есть палочками. И как добрые верующие, мы должны признать, что отец-настоятель мудро определил днем китайских палочек именно тот день, когда меняют белье.

Он помолчал и продолжал уже обычным тоном:

— Ну, а чем же мы займемся сегодня утром? — Занятия уже не проводились: в монастыре чтили китайские обычаи, и по случаю китайского Нового года предстояли месячные каникулы. — Для фейерверков еще, кажется, рановато?

— На прогулку, падре, на прогулку!

— Наверх, в горы?

— Может быть, лучше вниз, к пагоде?

— Итак, мы все хотим сегодня посетить пагоду?

Резко зазвенел звонок у входа в послушническую, один из послушников убежал и вернулся с монахом-привратником.

— Вас спрашивает какая-то молодая дама, падре Тони.

— В исповедальне?

— В комнате для посетителей.

Сердце его упало.

— Сейчас иду, брат, спасибо. А вы, дети, пока переоденьтесь в мирское платье. Я скоро вернусь.

Опустив глаза и сложив руки под наплечниками, дети чинно вышли, но едва они оказались в коридоре, оттуда донеслись шум, взрывы смеха и хлопанье дверей. Каждый раз, как хлопала дверь, падре Тони вздрагивал — он сейчас чувствовал себя древним, как Мафусаил.

— Вот пострелята, — пробормотал он, ища глазами свои четки.