Читаем Избранное полностью

Из города они выезжали в сумерках. Архиепископа бил озноб от безотчетного, неосознанного волнения: быть может, скоро неведомое откроет пред ним завесу. На диком острове и в хижине на речном берегу он исступленно добивался ответа, сотрясал, как сказала женщина, Небеса; но они отвергли его, отбросили прочь — Небеса упорно хранили разгадку от мудрых и сильных, открывая ее самым слабым и малым. Дети с восторгом приемлют земную юдоль, не зная, что люди — изгнанники, и лишь горечь прозрения отрезвляет их. Может быть, в поисках сущего он стремился вернуть себе детскую радость и благоговенье перед низменной плотью, восторг перед чудом презренного мира? И тогда, за пределами жизни и смерти, плоть и жар ее темных страстей, пусть даже вечных и неизбывных, были не адом, а только чистилищем, наукою для влюбленных? «Я никогда не любила тебя!» — сказала женщина, и сказала правду, ибо мало было ей юности и даже всей жизни, чтоб научиться любить — и возлюбить не минутное торжество обладания в суетном беге времен, а самого человека, достойного поклоненья в немеркнущем свете вечности. Сколь ужасную участь избрали любовники, когда, не ведая, что творят, обещали: «Во веки веков!» Но клятвы их нерушимы — «иначе хаос падет на мир».

Предаваясь раздумьям, архиепископ мчался в карете вдоль реки — великой реки откровений. Ночь выдалась светлая, лунная, но вокруг не было ни единой живой души. Наконец они добрались до места.

Гаспар перенес господина сквозь лесные завалы, и они спустились вниз по уступам, к площадке, откуда пещеру было видно как на ладони, их же надежно скрывала тень от скалы. Вход в пещеру зиял в обрывистом склоне, и ступени каменных плит вели от входа к самой воде.

Не успели они устроиться поудобней, как воздух взорвался хлопаньем крыльев — и черные тени летучих мышей заслонили сиянье луны. Тут же, как по сигналу, словно пробили часы, из пещеры возникла отшельница в рубище и мешке, прикрывавшем лицо. Она распростерлась на каменных плитах, и такие стенанья разорвали ночное безмолвие, что казалось, то плачет в тоске совесть мира. Луна взбиралась по небосводу, и ночной холод пронизывал до костей, а женщина все молилась, вздыхая и причитая, заломив руки в безумной мольбе, словно древняя жертва богов, прикованная к скале. Но вот тишина снизошла на нее — и нечто большее, чем тишина: словно чья-то десница вздела ее за волосы, поставила на колени, подняла на ноги; руки ее распахнулись, как для объятий, прикрытое тряпкой лицо запрокинулось к небу в порыве блаженства — и трепет прошел в тишине. Это длилось мгновение. Женщина рухнула на колени, прижала ладони к лицу, дрожа и качаясь; затем стремительно встала и исчезла во мраке пещеры.

Архиепископ не двинулся с места, только молча взглянул на луну.

— Воистину, господин, это святая, угодная Небесам. Оставайтесь здесь и подождите, пока я задам трепку тем негодяям, что издевались над ней! — воскликнул Гаспар.

Но прелат жестом велел ему замолчать и опять взглянул на луну.

Луна висела теперь прямо над головой; вновь послышалось хлопанье крыльев, и ночь почернела от сонмищ летучих мышей, кружившихся над пещерой.

В тот же миг они увидели лодку, плывшую по реке, прямо к пещере; на веслах сидел молодой человек в дублете, щегольских узких чулках и шляпе с пышным пером. Он выпрыгнул на берег, привязал лодку, устремился вверх по ступеням ко входу, озаренному странным сияньем, — и пара рук метнулась обнять его и утянуть в темноту. С площадки архиепископу и Гаспару были видны огоньки, мелькающие в пещере, слышалась музыка и смех, шум застолья.

Гаспар в ярости выхватил шпагу:

— Воистину, господин, это проклятая ведьма и прислужница Сатаны. Оставайтесь здесь и извольте дождаться, пока я расправлюсь с этим отродьем и ее ухажером.

Он скатился к пещере и с изумлением увидел, что там все темно и безмолвно — ни огоньков, ни музыки, ни веселого смеха. Прокравшись в пещеру со шпагой наизготове, он с трудом различил в темноте — на полу, под грудой лохмотьев — тело отшельницы; он окликнул ее, но она безмолвствовала и даже не вздрогнула, когда он уколол ее шпагой. Он откинул тряпку с лица и в тусклом отблеске лунного света увидел, что уста ее бездыханны. Тело было холодным, как леденящий полуночный ветер, и он, преклонив колени, сотворил над усопшей молитву.

Вернувшись назад, он поведал о том, что увидел, но хозяин его сидел в той же позе, залитый лунным сияньем и не выказал удивления, лишь велел Гаспару немедля трогаться в путь, ибо конец его близок. «Сегодня, — чуть слышно пробормотал он, — я видел собственный призрак».