Хватит! Большего он позволить себе не мог. Вряд ли он еще когда-нибудь ее встретит. Хлынул дождь, и все его внимание было теперь сосредоточено на том, чтобы не наступить в лужу. Затылком он ощутил чье-то теплое дыхание. Может быть, она все еще смотрит ему вслед? Он ускорил шаг.

Да, именно в этот миг он почувствовал, что ему как будто не хватает чего-то очень важного, жизненно необходимого. Он глубоко вздохнул и с ужасом заметил, что счастье, гордость, наслаждение достигнутой победой мгновенно улетучились. Тело вдруг тяжело обмякло, и ему с грустью подумалось о том, какая беспросветная тоска ждет его впереди.

В чем дело? Что произошло? Разве он не Властелин, не Великий Художник, не Гений? Что мешает ему быть по-прежнему счастливым?

Прогулка продолжалась. Парк Адмиралтейства остался позади. Где сейчас эта девушка?..

Чепуха, абсурд! Увидел женщину — ну и что? Неужто влюбился? Вот так, с первого взгляда? Нет, на такое он не способен. В первую встречную, неизвестно еще, что она за штучка. И все же…

И все же там, где совсем недавно царило райское блаженство, теперь была бесплодная пустыня.

Вряд ли он еще когда-нибудь с ней встретится, познакомится, заговорит. Ни с этой, ни с ей подобными. Состарится, так и не обмолвившись с ними ни словечком. Правда, он будет окружен почестями и славой, но так и состарится без этих губ, без этих равнодушных глаз, без этого таинственного тела.

А что, если он, сам того не ведая, вершил все свои славные дела лишь ради нее? Ради нее и ей подобных, ради этих загадочных опасных существ, к которым он ни разу в жизни даже не прикоснулся? Что, если бесконечные годы затворничества, лишений, железной дисциплины, самоотдачи имели единственно эту цель, если за этим самоистязанием скрывалось одно всепоглощающее желание? Если за жаждой славы и власти, как за убогими декорациями, пряталась и все время толкала его вперед только любовь?

А он этого никогда не понимал, не мог допустить — даже в шутку. Сама мысль об этом наверняка показалась бы ему дикой и непристойной.

Вот так напрасно, впустую, прошли годы. А теперь было уже поздно.

ТАЙНА ПИСАТЕЛЯ

Перевод С. Казем-Бек

Я человек конченый, но счастливый.

Хотя до дна я не испил своей чаши. Кое-что еще осталось — совсем немного, правда. Надеюсь вкусить все до последней капли. Если только еще поживу: я достиг весьма преклонного возраста и, видимо, протяну недолго.

Вот уж много лет все твердят, что я переживаю творческий упадок, что как писатель я окончательно и бесповоротно выдохся. Об этом если прямо и не говорят, то думают про себя. Каждая моя новая публикация воспринимается как очередной шаг вниз по наклонной плоскости. И, так скатываясь, я оказался в тупике.

Все это — дело моих рук. Медленно, но верно более тридцати лет шел я сознательно, по заранее продуманному плану к катастрофе.

Иными словами, спросите вы меня, ты сам хотел этого краха, сам рыл себе яму?

Вот именно, дамы и господа, именно так. В своем творчестве я достиг блестящих высот. Я пользовался широкой известностью и общим признанием. Короче говоря, преуспел. И мог бы пойти значительно дальше. Стоило только пожелать, и я без особых усилий достиг бы полной и абсолютной славы.

Но я не пожелал.

Более того, я выбрал совсем иной путь. С достигнутой высоты — а я добрался до очень высокой отметки, пусть не до самой вершины Гималаев, но до Монтерозы, во всяком случае, — предпочел медленный спуск. Решил проделать в обратном направлении тот же самый путь, который на подъеме одолел мощными рывками. Мне предстояло пережить всю горечь жалкого падения. Жалкого, заметьте, только на первый взгляд. Ибо я в этом постепенном сползании находил истинное наслаждение. Сегодня вечером я все вам объясню, раскрою наконец столь долго хранимую тайну. Страницы своей исповеди я запечатаю в конверт, с тем чтобы они были прочитаны лишь после моей кончины.

Мне было уже сорок лет, и я буквально упивался собой, на всех парусах носясь по морю успеха, как вдруг в один прекрасный день прозрел. Мировая слава, панегирики, почести, популярность, международное признание — а именно к ним я стремился всей душой — вдруг предстали мне в неприкрытом своем ничтожестве.

Материальная сторона славы меня не интересовала. Я к тому времени был уже достаточно богат. А все прочее?.. Овации, упоение триумфом, пленительный мираж, ради которого столько мужчин и женщин продали душу дьяволу? Каждый раз, когда мне доводилось вкушать лишь крупицу сей манны небесной, я ощущал во рту горький, тошнотворный привкус. Что есть наивысшее проявление славы, спрашивал я себя. Да просто когда ты идешь по улице, а люди оборачиваются и шепчут: смотри, смотри, вот он! И не более того! Причем, заметьте, даже это весьма сомнительное удовольствие выпадает лишь на долю выдающихся политических деятелей либо самых прославленных кинозвезд. А чтобы в наши дни обратили внимание на простого писателя — уж и не знаю, что должно произойти.