Читаем Избранное полностью

Он уже сводил меня в амбар. Распахнул настежь двери — пусть сверкнет солнце в его замолкшем царстве! И все обстоятельно мне показал, как собрату: он ведь знает, что и я когда-то был мельником. Везде порядок, все на месте; даже совки в мучных ларях — хоть сейчас начинай молоть! Вот только полати и пол шибко покосились, из-под ног бегут… Александр Васильевич все приглядывается ко всякой мелочи, все взвешивает и прикидывает, что чинить в первую очередь, что еще потерпит. Иногда прорывается наружу обрывок его мыслей, вернее мечтаний: что-нибудь о том, как будет всего способнее и проще наладить пуск мельницы. Он уже и деревья приметил в соседнем бору, годные для нового окладного венца и балок амбара.

Жернова послужат первое время старые — их как раз налили, когда вышло решение закрыть мельницу, постройки разобрать на дрова колхозу, а металл сдать в город в утиль. Эх, и заметался тогда Александр Васильевич, забегал по знакомым начальникам! Все связи в ход пустил, — и добился вторичного пересмотра дела. Однако — не выгорело: решение подтвердили, только не упоминали в нем больше про утиль и дрова. Прикрыли детище старого мукомола!

— Ведь я тут кажинный болт своими руками крепил! А пользу, пользу-то какую давал — одного гарнцевого сбора государству больше трех тысяч пудов перевозил… В тридцатые годы этим хлебом все детские сады в городе кормил… Я генератор сюда схлопотал, установил сам. В колхоз свет от мельницы провели, пилораму наладили. Чистая польза от нее шла… Бывало, все лето в город по заводам езжу — достаю, добиваюсь, химичу. Тогда и мотоцикл завел. На лошади всюду не поспевал, — а уж то ли не рысака держал!

Рыжков неиссякаем. Странное бывает с человеком. Казалось бы, на пасеке ему куда покойнее и вольнее, чем на мельнице, да и заработок немалый: как-никак — две сотни колхозных ульев да своих полтора десятка. А вот поди ж ты! Спит и видит, как бы ему снова пылиться и морозиться возле жерновов, взвалить на себя мельничную обузу — с бессонными ночами, тревогами за плотину, спорами с помольцами, придирками начальства, у которого мельник всегда на особом счету.

Для Александра Васильевича мельница не бывшая, а временно остановленная, и сам он — в затянувшемся отпуску, из которого вот-вот вызовут! Ему семьдесят два года — неважно! Он еще кому хочешь не одно очко вперед даст. Не поверит старик, если ему сказать, что век кустарных раструсных мельниц миновал безвозвратно. Или сразу падет духом, одряхлеет, угаснет. Ему в бессонницу слышится, как скрипят по морозу полозья дровен припоздавших помольцев…

У Рыжковых я загостился. Третий день живу в отведенной мне передней — редко открываемой комнате с диваном, большим зеркалом, поставцом с посудой и письменным столиком хозяина с его метеорологическим дневником, заполненным курьезными эпизодическими записями: «На Егория шел дождь со снегом. Нынче сено непременно сгноят… Рыжиков так и не было…», «На Ильин день обошлось без грозы, а парило… Слетело сразу четыре роя…» Целый угол занят разросшимся до потолка фикусом. Горшки пышной, ухоженной гортензии в цвету закрывают окна. Есть и образ в золоченой ризе, с лампадой. Прасковья Ивановна зажгла ее сегодня: по случаю троицы, пояснила она. Но работа вокруг дома не останавливается: на пасеке и в хозяйстве нет праздников. Старики трудятся безостановочно, особенно двужильная Прасковья Ивановна. Мне из окон видно, как она ходит взад-вперед по двору — то с пойлом корове, то с кормом птице, либо относит собаке на пчельник шайку. Или, когда все накормлены, принимается полоть в огороде, помогать мужу скоблить и мыть донца ульев.

Неизбывны и домашние обязанности. Мы садимся за стол три раза в день, посуда всегда чисто вымыта и перетерта, стаканы блестят, на столе в положенное — да и не в положенное — время шумит начищенный самовар.

Александр Васильевич до вечера обихаживает пчел либо за верстаком ладит что-то: строит нового фасона улей, кумекает приспособление. Он смастерил легчайшую тележку на велосипедных колесах для перевозки ульев — это его гордость. А то выводит из-под навеса допотопный мотоцикл — «ижевец» первого выпуска — и на нем лихо укатывает «по делам».

Прасковья Ивановна эти отлучки не жалует: добродетель супруга у нее на подозрении. И, кажется, небезосновательно.

За сараем — аккуратно и плотно уложенная поленница наколотых дров. Суки и ветки лежат отдельно, щепа собрана в кучу. В сарае — остаток летошнего сена. Пожарная бочка под водостоком всегда полна, — если долго нет дождей, воду нанашивает сам хозяин. Не сосчитаешь, сколько супруги вдвоем натаскивают коромысел из родника под бугром, особенно по субботам, когда топят баню. Из реки воду не берут давно.

(Никак нельзя Рыжковым не везти двойной воз пасеки и хозяйства, пусть им вдвоем сто сорок лет. На обоих — всего одна крошечная колхозная пенсия Александра Васильевича.)