…Когда я снова вошел в бор, под деревьями уже стемнело, песок приглушал шаги, и казалось, что во всем мире царят такие же тишь и покой, как здесь. Сквозь вершины и ветви светлело небо. Напрягая зрение, можно было различить крохотные метелки сосен и вереск у дороги. Но подальше все сливалось в один мутный фон, полный теплых и живых красок дня, приглушенных сумерками. Неясно очерчивались стволы ближайших деревьев, обозначавших небольшие холмы. Здесь, в бору, были курганы. Одни сохранили форму конуса, другие осели и расползлись. Их пробовали раскапывать — неумело, по-любительски — и находили в песке остатки оружия, ломкого и почерневшего, бусинки, обломки украшений, но более всего угольков в глиняных сосудах, настолько хрупких, что, постояв немного на воздухе, они рассыпались, превращаясь в кучу черепков.

Еще юношей я любил это древнее урочище, где все располагало представлять себе седую русскую старину. Уснувший лес помогает воображению. И мерещатся суровые бородатые витязи в кольчугах и их оруженосцы — отроки в длинных белых рубахах, — пылающие в темноте древние славянские костры, тихий звон гуслей…

Я ступаю по тому самому песку, по которому некогда шли справлять тризну те, кто насыпал эти курганы. (Здесь же они волокли своих пленных…) Быть может, у подножия этого кургана молодые воины обнимали на прощание плачущих невест, отправляясь в долгие походы по речкам и волокам… В это же небо поднимались дымы очагов исчезнувшего селения, и — кто знает? — не было ли здесь заповедной рощи с капищем грозным богам?

Пусть навеянные Васнецовым и музыкой Римского-Корсакова образы так же далеки от тех, кто истлел в этих курганах, как поселяне в опере «Евгений Онегин» непохожи на подлинных крепостных мужиков, но они неотделимы от моего представления о прошлом и слиты с моей привязанностью к родным местам: много веков назад на этом дремучем берегу жили люди, с которыми у меня, сына двадцатого века, — одна общая родина.

В многовековых преемственности и связях мне чудится крепкая опора жизни. Пусть эта жизнь нередко обманывает и иссушает сердце, пусть огорчает, заводит в тупик или выбивает из колеи. Своя земля, хранящая тысячу лет прах безымянных предков, земля с речками, омывающими одни и те же берега и деревни с извечными запахами лугов и полей, с ограниченным зубчатой каймой леса небосклоном, — эта земля не обманет и не огорчит своего сына. Приникни к ней, вслушайся в ее шорохи и тайные голоса, вдохни полной грудью ее дыхание — и развеются твои заботы, отступят от тебя сомнения и тревоги, забудутся обиды. Родная земля, родной дом — нет слов значительнее и надежнее…

К избушкам мельничного хутора, укрытым ночным туманом, я подошел в полночь. Тут было тихо, пустынно, как и в лесу, только за домиком Насти громко журчал неслышный днем ручей. В ее окошке горел свет. Я отошел в сторонку и сел на подвернувшийся пень. Настя не спит…

Впрочем, не решилось ли уже все за эти часы само собой? Помимо меня? И не только потому, что нес я бремя длинной жизни и память трагических случаев, нет-нет и всплывающую наверх и наполняющую маетные дни.

В окошке давно погас свет. Занялась утренняя заря, и в лесу тихо свистнула первая пичуга. Я поднялся и неуверенным шагом пошел прочь. Прощай, прощай, Настенька моей невозвратимой счастливой поры! Не могу я, не в силах с тобой расстаться, поставить между нами новую встречу… Прощай навсегда!

РЫНДИНСКАЯ ИДИЛЛИЯ

(ВМЕСТО ЭПИЛОГА)

Здесь день и ночь стоит шум воды, сбегающей в омут по сливу упраздненной плотины, — ровный, сильный, обволакивающий. В меженную пору он слабеет — обмелевшей речки не хватает на всю ширину настила, — вода уходит в зазоры между лежнями и только под левым берегом тоненькой, сверкающей пленкой бежит по ним, образуя небольшой водопад там, где концы их нависают над омутом.

Александр Васильевич этого шума не слышит, вернее, так привык, что не замечает. Дом, где он живет, на бугре, над самой речкой, тут же и пасека — поприще каждодневных трудов. До него всегда доходит голос реки, напоминая ему о бывшей тут мельнице.

* * *

…После ночи, проведенной против Настиных окошек, я еще дня три бродил по окрестностям, разыскивал болотники и мокрые ложки, памятные стрельбой по тетеревам и дупелям. Но более всего, ища уединения, подолгу сиживал где-нибудь на взгорке или у лесной опушки. И тут бывало по-разному: то вовсе легко, словно само собой, исчезало с глаз все, что наслоилось на «как было тогда», и мне открывались виды, привычные с детства, то, сколько ни напрягал я свое воображение, память не откликалась на представлявшиеся взору перелески, луга, деревенские крыши за обширным полем… Куда ведет уходящая за склон дорога? Я терялся…