Мы встретились с ним в Бухаресте, примерно через шесть лет; я — жалкий, скромный и оборванный студент; он — щеголеватый, нарядный красавец, с завитыми волосами, в цилиндре, немного сдвинутом на затылок… умница и проныра. Конечно, он посмотрел на меня сверху вниз, с соболезнующим видом, с которым он смотрит на меня и поныне — на своего давнишнего незадачливого школьного товарища; ведь он всегда был таким: сострадательным и добрым.

Долгое время я не знал, чем занимается этот молодой человек. Конечно, говорил я себе, он состоит на хорошо оплачиваемой службе; ведь я видел его всегда обеспеченным, элегантно одетым; и эта служба может быть только синекурой, так как я постоянно встречал его на улице, разгуливающего «руки в брюки» и тихо насвистывающего с выражением полного довольства на лице. Как-то раз он сказал мне, что работает секретарем у одного известного адвоката, но сразу видно было, что лжет; в другой раз он признался, что поступил в полицию… это мне показалось более вероятным, хотя я и не понял, почему он прошептал мне это на ухо, как будто сообщал какой-то секрет. Во время выборов я постоянно встречал его на извозчике; он посылал мне воздушные поцелуи и лукаво улыбался. Три года тому назад я встретил его в театре, веселого, наглого, как обычно, в цилиндре, сдвинутом на затылок. Он отозвал меня в сторону.

— Ты слыхал, что я нашел себе старуху?

— Что?

— Богатую старуху.

— Ну так что?

— Я женюсь на ней.

На днях я видел его сидящим в карете, запряженной четверкой собственных лошадей; рядом с ним величественно восседала нарумяненная старуха… оглушительно звенели колокольчики экипажа. № 5 возвращался из имения.

ИМЯ ЕМУ… ЛЕГИОН

Бесконечно самовлюблен; делает пробор до самого затылка, носит длинное платье, перчатки коричневого цвета; когда идет по улице, то смотрится в витрины, любуясь собой, начиная с полей цилиндра и кончая носками ботинок.

Всегда держится одного мнения с вами. Если вы улыбаетесь — хохочет до упаду; если вздыхаете — захлебывается в слезах. Вы — любитель лошадей? Он жить без них не может. Вы — музыкант? Музыка — его страсть. Может быть, вы анархист? Он вынимает из кармана портрет Ваяна[11] и целует его. Вы — альфонс? Это его слабость с детства и стало его силою, когда он вырос. Наконец какой бы болезнью вы ни болели, болеет и он.

По профессии — фланер. Вкрадчивый, льстивый, всегда хорошо одетый — не мудрено, что он имеет свободный доступ в «хорошее» общество. Много путешествовал, видел чудеса света, лично знаком с европейскими знаменитостями, читал… любую книгу, вот только память у него слабовата, а то он с удовольствием рассказал бы и кем она написана и о чем в ней говорится.

На прошлой неделе я видел его в театре, наряженного, напомаженного, пронзающего взглядом дам, сидящих в ложе. В антрактах он вел себя, как настоящий сердцеед. Когда же поднимался занавес, он удовлетворенно приглаживал свою прическу и не сводил глаз со сцены, с жадностью впитывая каждое слово артистов…

Давали «Охотников за приданым».

1909

Перевела Е. Покрамович.

ГОСПОДИН ДУМИТРАКИ ПЕТКУ

— Ну, это еще что, вот я расскажу вам о том, что случилось со мной лет сорок тому назад… Постойте-ка… — и господин Думитраки, приставив палец ко лбу, закрывает глаза и начинает припоминать даты великих исторических событий, к которым он был причастен, прикидывая, с чего бы ему начать. Потом неторопливо, растягивая слова и сопровождая их все теми же вялыми жестами, он повествует не об одном, а о нескольких удивительных случаях, которые он рассказывал вчера и позавчера и, вероятно, будет рассказывать и завтра.

Ему что-то около семидесяти лет, но он еще твердо держится на ногах. Летом, вечерами, он гуляет по проспекту, присаживается на скамейку — недалеко от павильона, чтобы послушать музыку, — снимает шляпу и старательно вытирает лысую голову, блестящую, как слоновая кость, потом расстегивает жилет… Все это он делает медленно, точно живот у него так разросся, что руки словно стали короче. Он счастлив, и если бы в этот момент рядом с ним был знакомый, которому он мог бы рассказать цикл своих воспоминаний, — он был бы еще счастливей.

— Начал я свою торговлю с одной красненькой — только-то у меня и было в те времена: купил я одиннадцать каракулевых шкурок, сделал из них одиннадцать шапок и пошел с ними на ярмарку в Бузэу. — Господин Думитраки всегда очень пространно рассказывает историю о шапках, лишь вскользь упоминая о трех своих покойных женах, после которых ему досталось немного побольше, чем после продажи шапок… и заключает обычной фразой: — Я работал, много работал, и был, что называется, человек с головой. Теперь, слава богу, не могу пожаловаться, есть на что жить.

— Я думаю, если иметь четыре миллиона…

— Сколько? — старик испуганно таращит глаза и начинает клясться.

— Не клянитесь, сударь, ведь никто их у вас не отнимает.

— Я не говорю, что отнимает, только нет их у меня; я был бы доволен, рад, если бы набралось хоть с четверть того, о чем люди говорят…