Начинается весна. На деревьях набухают почки; земля мертвецов порождает мощную растительность; в воздухе стоит аромат молодости, неопределенное трепетание, зовущее к любви; но вот кладбищенские ворота открываются к, теснясь, входит толпа народа. Слышатся рыданья, стоны и вопли. Процессия приближается к могиле; причитания и плач становятся все громче, все безнадежнее. Священники служат панихиду. Тихо горят свечи, из кадила поднимается голубыми завитками дымок ладана.

— Не отнимайте ее у меня! Дайте мне еще раз взглянуть на нее!.. — Какой душераздирающий, страшный голос! Молодой человек, весь в черном, с измученным, искаженным душевной болью лицом, бьется, пытаясь вырваться из рук приятелей… «Вечная память…» — и причитания тонут в погребальных напевах. Люди расходятся; царство мертвых погружается в молчание. Солнце заходит все так же величаво и спокойно.

Еще один несчастный приходит каждое утро на кладбище. Дедушка Симеон медленно прохаживается между оградами могил, поглядывает исподтишка и ворчит про себя: «Как будто они не видят друг друга. Как бы не так!»

И в самом деле, эти двое безутешные находились так близко один от другого, что легко могли бы видеть и слышать друг друга, если бы в состоянии были воспринимать внешние впечатления.

* * *

Наступили ясные майские дни. Буйно цветут деревья. Как сладостна жизнь! Скажите, чьи это дети так мило и весело играют в молчаливом царстве смерти? Дед Симеон тихонько приближается к ним, словно и он хочет погреться в лучах их детской радости. Их только трое, а какой шум! Вот эта белокурая девочка, самая старшая — дочка госпожи Корня; а вот мальчуган и смуглая девчурка — дети усопшей. Посмотрите, как плачет их отец, совсем, как женщина. Просто сердце разрывается, на него глядя.

Что ты так коварно посматриваешь, дедушка? Ведь вполне естественно, что дети подружились с первого же дня, на то они и дети. О, я знаю твои мысли. Но это сущий вздор вообразить, что между этими двумя существами, опаленными страданием, могло что-нибудь возникнуть… Почему качаешь головой?.. Разве ты не видишь, что они даже не знакомы? Они даже не замечают друг друга. Для них больше не существует ни людей, ни жизни. И даже если они увидят друг друга, познакомятся, заговорят… Что могли бы они сказать друг другу? Они как бы заживо умерли. Ведь между их сердцами две могилы.

* * *

Солнце, утреннее летнее солнце низвергает потоки жизни; теплый благодетельный свет струится с неба; от земли поднимается пар… Деревья стряхивают с ветвей цветы; воздух пропитан любовью.

— Извините, сударыня, это ваш зонтик, если я не ошибаюсь?

— Благодарю.

Оба опускают глаза. Сдержанный поклон. Госпожа Корня слегка краснеет. Дети посылают друг другу воздушные поцелуи. Дедушка Симеон долго смотрит им вслед и улыбается с хитрым видом. Он все понимает и молчит.

Однажды в осенний день дети вышли за ворота кладбища все трое, вместе, дружно взявшись за руки. Позади, в нескольких шагах, медленно шли с заплаканными глазами… родители этих детей.

Груды облетевших листьев выросли на обеих могилах.

Дедушка Симеон больше не сметает их. Но когда проходит мимо, покачивает головой и бормочет: «Так я и знал, что они вас позабудут!»

1899

Перевела Е. Покрамович.

РАСЧЕТ

Бормоча что-то про себя, Ион направился к помещичьему двору. Он хотел еще раз увидеть помещика и попросить его хорошенько разъяснить ему, — раз уж он сам так глуп и никак не может сообразить, — как это он три года не может расплатиться с долгами, в которые залез, когда занял у помещика сорок лей и мерку кукурузы, чтобы как-нибудь перебиться зиму? В памяти Иона вставали нескончаемой чередой рабочие дни, пахота, окучивание, косьба, жатва; бескрайние пашни простирались перед его мысленным взором… И он, и его жена, и дочь — все они трудились, как рабы. Но какой от этого толк? Не успевал у него скопиться хоть один франк, как сборщик налогов был уже тут как тут со своей желтой повесткой.

Снова начинал Ион подсчитывать, и, по правде говоря, странно как-то выходит: он должен бы уже получать, а не с него должны брать. Между тем, как только помещик вынимал свою долговую книгу и подсчитывал с карандашом в руке, выходило совсем по-другому.

Вот и сегодня утром: уж как они там считали — помещик с управляющим, — но только оказалось, что Ион еще должен две фэльчь[8] вспахать, одну окучить да еще тридцать дней отработать.

— Ну как, ясно тебе, Ион?

— Ясно.

— Все правильно?

— Правильно.

Однако, когда Ион пришел домой и пересчитал снова, как умел, на пальцах, он понял, что неправильно.

— Иди, муженек, соберися с духом и не давай себя дурачить. Что за черт, кажется, мы не пьяницы и не лентяи, и едоков у нас немного — одна девка и та работает за мужика, — а ради чего спину мы гнем? Подумай только: завтра налог платить, а у нас хоть бы грош ломаный! Впрямь хоть золу из печи продавай. Бедная Думана совсем отощала, молоко потеряла, одни кости торчат. Сегодня утром разворошила я крышу, чтобы дать ей хоть немного соломы; а зимой чем мы будем ее кормить?