Читаем Избранное полностью

Кому случалось однажды столкнуться с ним или схватиться в борьбе — тот в другой раз уже не осмеливался померяться с ним силой. Еще не родился такой силач, который поставил бы Иона на колени или заставил бы хоть на пядь отступить, когда он застынет на месте, упершись правой ногой в землю, словно железным столбом. Он был внушителен и красив, как сказочный богатырь, когда, бывало, скрестит руки на груди и спокойно смотрит, как четверо или пятеро верзил нападают на него, ударяясь о его грудь, как о каменную стену. Удивительно! Прямо глазам не веришь. На пасхе он один, бывало, крутил карусель с шестью тяжело нагруженными сидениями, так что трещали поперечины у него в руках. По воскресеньям приходили старики на хору даже из отдаленных сел посмотреть, как Ион пляшет, выкрикивая частушки.

— Как же мне не плакать. Как не тревожиться, Катрина родная моя. Ведь его сроду ни один человек не ударил, ни один не обидел; даже не посмел сказать: «А ну-ка, посторонись!» А теперь… что будет теперь, господи?.. Разве он стерпит, если с ним будут грубо обходиться, орать на него, измываться над ним. Ведь в солдатчине не то, что дома, мало ли что может случиться… Ох! У меня в глазах темнеет, как подумаю, что кто-нибудь может ударить его. Уж не знаю… не знаю, дорогая Катрина, что тогда будет. Боже избави!..

И обе перекрестились, словно напуганные ударом грома или землетрясением.

* * *

— Спите вы, что ли?

И Флоря Цыган, который и на этот раз не закончил своего рассказа, увидав, что никто не отзывается, — замолчал. Через несколько минут храпел и он. Не спал только Ион. Лежа навзничь и закинув руки под голову, он напряженно думал.

Что ж, выберется он и из этого пекла! Но только не учел он в свое время, что человек предполагает, а бог располагает. У себя на селе он был царем, здесь же стал последним слугой. Работать ему не стыдно, он слушается, исполняет приказанья, ни слова не пропустит мимо ушей, когда ему что-нибудь говорят, ведь он знает еще с малолетства, что всякая служба требует ученья, а ученье — вниманья; но беда в том, что нет никакого толку от его стараний. Здешняя служба и муштра только что называются ученьем, но от этого ты не станешь ловчее или порядочнее. Здесь ни во что не ставят ни сметливость, ни усердие, ни силу.

Ах, как хотелось бы ему стиснуть в своих руках Гицэ, сержанта, тогда бы все увидели, кто кого!

Почему же ему как ножом полоснет по сердцу, едва подумает о Гицэ? Разве он боится его? Ион никогда не знал страха. До сих пор он не встречал равного себе по силе и без труда укладывал на обе лопатки всякого, кто пытался бороться с ним. Какими слабыми и беспомощными становились в его железных объятиях самые статные и крепкие парни. Ему невольно приходит в голову: если бы всю силу мира отдать одному человеку и этот человек яростно набросился бы на него, Иона, то уж он-то, Ион, так бы его огрел кулаком и так ловко подставил бы ему ножку, что тот живо бы полетел вверх тормашками. Но с Гицэ так не обойдешься. Тут надо действовать не силой, а рассудком.

Здесь тебя усмиряют погоны… Может быть, их носит какой-нибудь заморыш… а ты, богатырь, ломающий подковы в руках, стой перед ним смирно и не пикни. Бедным солдатам достается похуже, чем скотине! Стой навытяжку, не шелохнись и молча жди, пока тебе не закатят оплеуху или не хватят рукояткой сабли по физиономии, так что хлынет кровь из носа и изо рта! За что тебя бьют, ты не знаешь и не смеешь спросить или хоть пальцем двинуть.

Нет, боже избави, он не перенес бы таких издевательств. Поэтому-то он и боялся пуще огня, как бы не сделать какого-нибудь промаха. Гицэ хотел было сначала приняться за Иона так же, как за других, но скоро убедился, что ему не к чему придраться. Казалось, это вывело его из себя… Гицэ, Гицэ, берегись, как бы тебе не попасть в беду!..

Тут Ион с болью в сердце стал думать о своих близких. Ему казалось, что он больше никогда не увидит опрятного, чистенького домика с белыми, блестящими стенами, там, на опушке леса; не увидит своей тучной скотины, хору, в которой плясали самые веселые парни и самые красивые девушки. Деревня, луга, воды Доли, лес, эта долина, такая спокойная и величавая казались ему теперь далекими, словно находились на краю света, озаренные каким-то волшебным сиянием. И как фея, обитающая в этом чудесном мире, вставала перед ним высокая, румяная и улыбающаяся Катрина Балтеш — самая скромная и самая красивая девушка на свете. Ион заснул, мечтая о ее кротких, черных, больших, как у лани, глазах.

На другой день проходил смотр. Все были на ногах еще до рассвета. Солдаты, сбитые с толку криками сержантов, метались по сторонам, не зная, за что взяться. Наконец, после двух часов волнений и суматохи казарма была выметена, на полу расстелены половики и все вещи поставлены на место.

Теперь крики и суета перекинулись на двор. Солдаты стояли неподвижно прямыми рядами; казалось, они окаменели. Сержанты пинками и руганью подготовляли их к смотру. Была середина декабря и стоял лютый мороз.

— Эй ты, где у тебя пуговица?