Читаем Избранное полностью

Услышав твердый ответ Жамьяна, Цокзол поначалу успокоился, но потом, заметив его растерянный вид, все же подумал: «Похоже, старик правду говорил». Он еще больше укрепился в своих подозрениях, когда Жамьян вдруг начал что-то сбивчиво говорить, путая слова.

Цокзол снова стал допытываться:

— Тебе нечего от меня скрывать… Скажи правду, а то люди судачат, а я ничего не знаю…

Жамьян, собравшись с мыслями, глубоко вздохнул и решительным тоном заявил:

— Объединение все делает так, как считает нужным… И ни у кого совета не будет спрашивать. Неужели ты думаешь, я пойду на такое, если сам днем и ночью болею за общественное дело?

Его жена, переживая за мужа, в это время зло, с ненавистью смотрела на Цокзола: «Вот черт! Теперь уж не упустит своего, чтобы отомстить за прошлое!»

Помолчав немного, Цокзол сказал:

— Собственно, я никому плохого не желаю… Мне от чистого сердца хочется, чтобы дела в объединении шли хорошо… Потому-то я при обобществлении скота и отдал своих лучших овец. — И, докурив трубку, засунул ее за голенище сапога.

Жамьяну на это нечего было сказать. Он очень волновался: сердце его громко стучало, а на ладонях выступил обильный пот. «Не делай другому зла… Рано или поздно самому придется отвечать. Вот и пришел мой черед», — думал он.

Цокзол, уезжая от Жамьяна, сделал-таки крюк, чтобы поглядеть на его отару, и сразу же обнаружил пропажу своих валухов. Отправившись дальше, заглянул к знакомому чабану и увидел одного своего валуха, заболевшего вертячкой, — он понуро стоял, привязанный к изгороди. А у соседской коновязи дремал исхудавший до неузнаваемости один из его лучших жеребцов, на которого он возлагал большие надежды на скачках. Спина у него была вся заезжена и в ранах.

Отсюда удрученный Цокзол отправился домой и по пути встретил чабана, гнавшего перед собой голов тридцать овец. Это оказался Намнан.

Поздоровавшись с ним, Цокзол сразу же спросил:

— Куда овец гонишь?

— В сомонный центр… Овцы для надома… Так распорядился Жамьян, — ответил тот.

Цокзол стал присматриваться и опять обнаружил среди них несколько своих овец, а впереди вышагивал его любимый корноухий козел.

Задыхаясь от гнева, он тут же поскакал домой. Голова раскалывалась от мрачных мыслей: «Может быть, Жамьян и не знает, как я в свое время обменял в сомоне Цокт барашка на трехгодовалого жеребчика и стал разводить эту породу овец. Может быть!.. Но как он не может знать того, сколько сил и труда я вложил в них?»

Цокзолу было жалко своего скота. Но еще тяжелее было сознавать, что его старания и усилия ни во что не ставили в объединении.

Влетев в свою юрту, он некоторое время молчал, но, придя в себя, грубо приказал дочери:

— Все, что мы получили от объединения, немедленно отнеси соседям!

Сердце Улдзиймы дрогнуло, и она нетерпеливо спросила:

— А что случилось, отец? Из объединения выходим?

Цокзол сердито посмотрел на нее.

— Что бы там ни произошло, будем отсюда откочевывать… Собирайся! Чего расселась?! — заодно бросил он жене.

Цэвэлжид, так и не поняв, что его разозлило, молча взялась собирать вещи.

Лицо Цокзола почернело от злости, глаза блестели, словно у разъяренного орла. По всему было видно, что он твердо решил покинуть объединение.

Цэвэлжид не стала досаждать ему и, спокойно укладывая вещи, думала: «Пусть будет так, как он решил. Много еще айлов не вступило в объединение — чем мы хуже их? Не случайно в день перекочевки кумыс разлился… Что-то должно было произойти».

Вконец растерявшаяся Улдзийма машинально перебирала вещи, не зная, что с ними делать. Неожиданное решение отца ее огорчило, и она пыталась найти ему объяснение. Чего только девушка не передумала, прежде чем пришла к выводу, что виновата она сама: «Очень может быть, что это все из-за меня. Отец, видно, заметил наши отношения с Базаржавом и решил нас разлучить», — заключила она.

Во время вечерней дойки она успела сообщить Базаржаву о случившемся. Тот не скрывал удивления и поначалу даже не хотел верить, но когда посмотрел в сторону их айла, то убедился, что Улдзийма говорит правду, — Цэвэлжид выносила вещи и складывала их у юрты. Базаржав растерянно повернулся к Улдзийме:

— Тогда и мы, наверно, тоже откочуем. Мы ведь должны быть вместе… В объединении сказали, что этот табун поручается нашим двум айлам…

— Нет! Ваш айл останется… Отец просто решил выйти из объединения.

— Если вы выйдете, то и мы тоже… Я выйду!

— А тебе-то зачем это нужно?

— А что? Выйду, и все!

— Не надо! Тебе придется пока все заботы о табуне и кумысе взять на себя. Но ты… ты, наверное, будешь скучать здесь один, — робко проговорила Улдзийма.

Базаржав молча кивнул головой. Возможно, он и не сразу сообразил, что она имела в виду себя, но очень растрогался и, всем сердцем почувствовав предстоящую разлуку, не выдержал — прослезился и, пытаясь скрыть свои слезы, часто-часто замигал.

Улдзийма уголком глаза наблюдала за ним.

— Почему ты молчишь? — с жалостью в голосе спросила она. Потом, притворившись обиженной, добавила: — Скучать по мне, видно, не собираешься…

— Ну да! Еще как буду скучать, — торопливо ответил Базаржав.

Улдзийма в ответ весело рассмеялась: