Читаем Избранное полностью

Дамдин, озираясь вокруг, уже в который раз осматривал зал. «Как же их смогли подвесить, такие люстры?» — размышлял он. Людей, как он — впервые попавших в театр, — было много. Их нетрудно было заметить в толпе. Из разных углов зала доносился шепот, то там, то здесь можно было увидеть запрокинутые головы, удивленные лица. Загорелые старики в узорчатых дэли (сразу видно, что худонцы), заложив руки за спину, все еще стояли в проходах раскрыв рты. Как будто они и вовсе не собирались садиться.

В шапках с красной кисточкой, в гутулах на толстой кожаной подошве чинно восседали буряты. В бархатных халатах на ватной подкладке, с разукрашенными серебром поясами прохаживаются старики казахи. У женщин на головных уборах колышутся перья филина.

Стройные девушки в жемчугах и коралловых бусах снуют взад-вперед, словно они пришли сюда только для того, чтобы показать себя и похвастаться своими украшениями. Кое-кто из них пришел сюда, чтобы завести новые знакомства и повеселиться после представления. С блеском в глазах, играя бедрами, они вертятся перед мужчинами, как бы говоря: «А я не занята… Я одна и свободна…»

Больше всего поражался Дамдин девицам и женщинам средних лет с ярко накрашенными помадой губами и лицами, покрытыми густым слоем пудры. «Ни дать ни взять запекшаяся кровь… А дунет ветер, так всю штукатурку сметет с лица», — переживал он.

Если бы ему сказали, что на этом представление закончилось, то он не удивился бы. «Значит, все правильно говорят. Сколько разговоров вокруг театра. Даже старики, приезжающие из худона, считают своим непременным долгом побывать здесь, а потом с пеной у рта рассказывают землякам о «гаатаре». И не мудрено. Здесь и в самом деле все необычно и диковинно… Прекрасно и неповторимо…» — размышлял Дамдин.

Не меньше Дамдина был возбужден Чогдов. «О карьере артиста мне и мечтать не приходится, но я бы здесь даже дворником согласился работать», — думал он, восторженно перешептываясь с Дамдином обо всем, что попадало ему на глаза.

Трижды прозвенел звонок, и зрители уселись на свои места. В зале наступила тишина. Люстры медленно погасли. Дирижер взмахнул палочкой, и полилась музыка. Сначала прозвучала мелодия песни «Двенадцать лет», затем она вроде бы перешла в песню «Сталь», потом убыстрилась, снова зазвучала тягуче, как бы затухая. В этот момент занавес открылся, и представление началось.

Музыкальную драму «Три печальных холма» Дамдину до этого не приходилось слушать. Он даже привстал, но его внимание отвлекал занавес. «Как же он сам собой открылся?» — подумал он и невольно вспомнил красный уголок у себя в Дэлгэрхангае. Там занавес приходилось оттаскивать в сторону руками.

Мужские и женские голоса, перекликаясь, словно лебеди в стае, запели. В глубине сцены Дамдин различил горы, сверкающую ленту реки и затаил дыхание. Странное, незнакомое чувство охватило его. Душа вроде бы переполнялась радостью, но одновременно ему казалось, что он что-то потерял и никак не может найти. Невольно подступил комок к горлу и закапали слезы. Ему стало стыдно соседей, но остановить их он так и не смог. Чогдов, заметив состояние приятеля, толкнул его в бок, но и это не помогло.

Во время антракта он стал укорять Дамдина:

— Что это с тобой происходит?

Дамдин улыбнулся в ответ и, поглаживая себя по волосам, забубнил:

— От радости… От радости, дорогой мой… Мне и во сне не снилось такое… И в этом сказочном дворце… Растрогался… Не вытерпел… — И в голосе его звучало: не вини уж меня.

До окончания второго действия Дамдин ничего и никого не замечал вокруг — так его захватило происходящее на сцене. Только после второго антракта он пришел в себя и снова стал осматривать зал. «А что, если увезти такую люстру к себе и повесить в юрте. Тоно, наверное, не выдержит. Полетит все прямо на очаг. Надо бы, конечно, хорошенько закрепить на специальных столбах. Тогда все будет в порядке… И этот вот коричневый занавес прихватить бы с собой, только куда его… В сомоне, пожалуй, негде… Куда же такую махину? Да… Завесить вход в какое-нибудь ущелье. У стойбища Орой… Возле утеса… Точно… А потом собрать земляков и дать какое-нибудь представление… А вообще-то лучше построить такой же прекрасный дворец в центре Дэлгэрхангая… За одну ночь, чтобы утром земляки ахнули…» — размечтался он. Затем он вдруг заметил среди зрителей вроде бы знакомое лицо и, прищурившись, стал вглядываться в него. Неожиданно резко встав, протянул руку в сторону правого балкона и громко, на весь зал, крикнул:

— Надо же! Привет! Столько времени не видел ее, а она, оказывается, здесь…

Растерявшийся Чогдов дернул его за рукав:

— Тише ты! Разве можно так громко… Ты же здесь не один…

— Гэрэл! Гэрэл! Во-он она сидит, — не унимался Дамдин. Он По-прежнему стоял и указательным пальцем показывал на девушку, словно заблудившегося человека выводил на дорогу. Весь вид его говорил: «А что же мне еще делать, если она здесь, в одном зале со мной…»