Читаем Избранное полностью

…Бэхтур долго и тщательно гладил брюки, не меньше возился и со своими черными ботинками, затем переоделся, осторожно, боясь помять брюки, присел на краешек кровати и взялся за гармонь. Играл он хорошо и легко. Чаще всего выводил грустные мелодии. Вот и сейчас он понурил голову и уставился в пол.

В комнате стоял густой пар; на натянутой веревке сушилось белье; резко пахло гуталином. В печке трещал огонь, а на плите с бульканьем кипела вода в ведре. Дамдин, продолжая стирать, завороженно следил за пальцами Бэхтура.

На столе валялись окурки, недоеденные куски хлеба. На стенах напротив каждой кровати висели вырезанные из журналов картинки. По ним легко можно было судить об их хозяевах — кто чем дышит.

Над солдатской кроватью Дамдина стена вся занята: летит во весь опор жеребенок, под ним расположились машины всевозможных марок, а по бокам кавалерия несется в атаку. У Чогдова висит портрет Пушкина — и не просто, а работы знаменитого Кипренского. Рядом с ним прикреплен на кнопке Цокту-тайджи[65], снимок из фильма. А Бэхтур ограничился одним, правда крупным и цветным, снимком, на котором изображена голая девушка, бегущая навстречу морским волнам.

Как-то руководство стройки знакомилось с жизнью своих рабочих. Ясное дело, им не понравилась бэхтуровская девушка. «Какая безнравственность!» — произнес глава профсоюзной организации. «Такое может допустить только безыдейный человек!» — поддержал его кто-то. С тех пор прошло уже много времени, но Бэхтур не только ее не снял, но каждый день стал стирать с нее пыль.

Дамдину девушка тоже не нравилась, но сказать Бэхтуру об этом он так и не решился. Он очень переживал, что руководство может снова нагрянуть, и тогда, как ему казалось, скандал был бы неминуем.

Внешность у Бэхтура была грозная. Многие не выдерживали его сурового взгляда. Но с теми, кого он уважал и ценил, он был мягок и обходителен. Однако совершенно не терпел лодырей и людей, которые равнодушно, без огонька относились к своей работе. Стоило ему заметить, к примеру, недоброкачественную кладку, как он начинал орать:

— Кому нужна эта халтура! — и тут же брался разбирать кирпичи. А тех, кто проходил мимо него с неполными тачками раствора, останавливал, сам накладывал доверху и кричал:

— А теперь давай рысью!

Его самоуправство, разумеется, никому не нравилось, но с теми, кто пытался возражать, Бэхтур обходился круто. Дело доходило и до рукоприкладства. В таких случаях он кричал: «Сопляки!» — и начинал плеваться. Многие поэтому даже перестали называть его по имени. Всяких оскорбительных кличек у него хватало, и он, конечно, сам знал об этом, однако никого не обвинял.

— Мы строить сюда приехали, а не терпеть твои издевательства, — возмущались иногда недовольные, но все же ослушаться его не смели.

Руководство его частенько хвалило: «Бэхтур отлично работает». Но когда дело доходило до премий, его обходили стороной, говоря: «Работник-то он хороший, но мнит о себе много…»

Бэхтур на это не обижался и по-прежнему работал хорошо. Рассказывают, что он, когда Дамдин с Чогдовом были в худоне, однажды отлучился куда-то на весь день. Потом выяснилось — наблюдал за работой прославленного каменщика Намсрая.

На другой день после возвращения Дамдина и Чогдова из худона Бэхтур, отправляясь на работу, грубовато заявил им:

— Я поселился к вам самовольно. Предупреждаю, что не терплю тех, кто только о себе думает. Так что не очень на меня коситесь… Поняли?

Друзья не нашли, что ему ответить, и проводили его молчаливыми взглядами. Едва успела за ним закрыться дверь, как они взялись обсуждать, что делать дальше. Им было о чем потолковать, так как о Бэхтуре на стройке говорили всякое.

— Честно признаться, я его побаиваюсь. Чего доброго втянет нас в какую-нибудь историю… А что, если он начнет нас обирать?.. — начал Дамдин.

— Ты прав, — согласился с ним Чогдов. — Тип-то еще тот… Наверное, думает, что если он горожанин, то с нами может делать что угодно. Нет! Вить из себя веревки не позволим!

В конечном итоге друзья решили подождать несколько дней, приглядеться и в случае чего доложить руководству стройки. Собственно, иного выхода у них и не было.

Однако Бэхтур был совсем другим человеком. До переезда в их комнату он жил вместе с матерью, братьями и сестрами в низеньком деревянном домике у комбината, где они занимали всей семьей одну комнату. Добираться до работы ему было далеко, а зима уже была на носу. К тому же он прослышал, что строительное управление выделяет своим рабочим места в общежитии. Посоветовавшись с матерью, он перебрался в общежитие, самовольно поселившись в комнате Дамдина и Чогдова.

Бэхтур был парнем веселым и общительным. К жизни он относился весьма критически и многим был недоволен. За ужином он до того распалялся, что забывал про еду.