Читаем Избранное полностью

Тарасий поставил перед ним маленькую плетенку с едой, прикрытой ольховыми листьями, усмехнулся в душе: вот рассердилась бы Минадора, услышь она эти речи! Дважды вырывала жена корзинку из его рук: «Куда тебе такая пропасть? Ты прямо обжорой стал на старости лет! Никак не может набить свое брюхо! А мы тут полуголодные должны сидеть?»

Меки не нашел слов, чтобы хоть просто поблагодарить этого чудесного человека. Только отшатнулся, словно ему предложили яд:

— Не хочу… Спасибо. Я есть не хочу.

Днем, когда мастера сели полдничать, Меки потихоньку отломил себе кусок мчади, взял сыру и отвернулся, чтобы никто не видел, как он ест. Бачуа рассердился на него:

— Ты что — ворованное ешь? Зачем прячешься?

Меки застенчиво улыбнулся и перестал жевать.

Бачуа не знал, что в доме у Эремо этому парню все время смотрели в рот, попрекали каждым куском, и Меки привык съедать свой кусок торопливо, по-воровски. Он протягивал руку к еде только тогда, когда никто на него не смотрел.

Тяжкое бремя батрачества принижает, пригибает человека к земле. И хоть был Меки сейчас равным среди равных, он все еще не мог поверить в это, привыкнуть к этому — и каждого, что постарше, считал своим хозяином. Бежан Ушверидзе быстро смекнул, что тут можно попользоваться, и стал помыкать парнем и так и сяк: то пошлет его в лес за дровами, то заставит гнать в поле корову, а то и огонь поутру в кухне разжечь. Чуть что: ну-ка, Меки, давай, сделай! И тот безропотно подчинялся. Так оно, видно, было бы и дальше, не вмешайся комсомольская ячейка. Бежана пристыдили перед всей артелью, а Меки сказали, чтобы он перестал раболепствовать перед такими же, как он сам, членами артели.

— Ты, брат, в нашей семье равный со всеми, и никто не имеет права делать тебя своим прислужником. Человек ты, а не раб какой-нибудь! Пойми в конце концов!

Подбодренный товарищами из комсомольской ячейки, Меки постепенно начал привыкать к тому, что он — не хуже других, что он — такой же, как все, и права у него такие же, как у всех.

А один случай произвел просто настоящий переворот в его сознании.

Талико решила вдруг вступить в комсомол и подала заявление. Меки думал, что ячейка встретит красивую дочку Саганелидзе с распростертыми объятиями. Но произошло невероятное: Талико отказали в приеме да и вообще разговаривали с нею очень холодно. Меки растерялся: если уж отвергли бойкую и такую ученую Талико, то примут ли его — неграмотного и неотесанного? Посмеются только…

Прием в комсомол каждый раз был настоящим событием в ячейке, и, когда начинали читать анкеты, разговоры и шум тотчас же умолкали, все сразу становились серьезными и как-то по-новому начинали глядеть на парня или девушку, чье заявление подлежало разбору. Затем следовали вопросы, прения, голосование. Вспомнив это, Меки не на шутку струсил. Хоть бы Вардена не было на сегодняшнем собрании: он мастер задавать всякие вопросы — только держись!

И как же удивился Меки, когда комсомольцы, заслушав его немудреную анкету, сразу все зашумели и даже захлопали.

— Знаем, знаем его! Это наш парень! — крикнул Варден, и вопрос о Меки был решен так быстро, будто ячейка заранее обо всем сговорилась.

Меки был на седьмом небе — и от гордости и от счастья. Ему казалось, что это он и не он. Не он, а какой-то совсем другой человек, заново родившийся на белый свет. И еще Меки почувствовал, что в чем-то он, оказывается, даже лучше Талико. Только в чем именно — понять пока не мог. И все же обидно, что ее не приняли в комсомол, он считал, что ребята из ячейки поступили с ней несправедливо, и это немного испортило ему радость такого праздничного, такого необыкновенного дня.

* * *

Избалованная, самолюбивая Талико страшно обиделась — как посмели отказать ей. Она еще не очень ясно представляла себе, что такое комсомол и что она будет в ячейке делать, — но раз все молодые туда тянутся, как же ей оставаться в стороне, слава богу, не старуха, и отец не запрещает. Она привыкла быть первой, самой заметной на любом сборище молодых. Что ж, молча проглотить эту обиду? Нет, Талико не из таких. Она зачем-то надела лучшее свое шелковое платье, достала из сундука замшевые туфли на высоких каблуках — она в них бывала только на храмовых праздниках — и серебряные украшения выбрала самые лучшие… Нарядилась, будто на смотрины, и пошла к самому Бачуа.

В скромном комсомольском уголке — после долгих споров Дашниани все же отвел Бачуа небольшую, тесную боковушку на первом этаже исполкома — сидели за столом друг против друга секретарь ячейки и Меки Вашакидзе. Бачуа старательно набело переписывал протокол вчерашнего собрания, на котором Меки приняли в комсомол.

Когда в комнату без стука вошла Талико, оба парня мгновенно встали.

— Здравствуйте, — сказала Талико.

— Здравствуй, — недовольно буркнул Бачуа и, немного подумав, снова уселся на свой старый скрипучий стул.

А у Меки будто голос пропал — в ответ на приветствие Талико он только беззвучно пошевелил губами да так и остался стоять как вкопанный.

— Мне с тобой надо поговорить, Бачуа. Только без свидетелей, пожалуйста, — сказала Талико.