— И больше тебе нечего сказать? — выйдя из терпения, крикнул Аслан Маргвеладзе.

Марта вдруг сорвала с головы платок и воздела руки к небу:

— Сказать-то мне много нужно, да боюсь я, как бы артель и до меня не добралась.

Этот ее выпад был так грубо-фальшив, так неуместен, что даже Элисабед не решилась поддержать ее.

— Кого ты боишься? Ты кого боишься? — прикрикнул на нее вконец рассерженный Аслан Маргвеладзе. — А как же мы все тут говорили и никого не боялись?

Бачуа наклонился к Тарасию, шепнул на ухо:

— А ты вчера говорил, что все бедняки нас поддержат! Что теперь скажешь?

Тарасий промолчал. Что он мог сказать? Он и сам давно понял свою ошибку, но каяться теперь было уже поздно. Конечно, следовало предварительно собрать бедняцкую группу. А он отдал бедняков в руки кулакам! Поспешил, переоценил свои силы! И вот — дело рушится у него на глазах. Как же это могло с ним случиться? Для чего он торопился? Зачем созвал сход, не подготовив его как следует? Тарасий с тоской признался себе: он попросту испугался, когда Дашниани отправил посланца в город. «Что, если секретарь укома вдруг приедет? В селе разброд, волнение… Уж, конечно, он обвинит меня в бестолковости и нераспорядительности, скажет, что я горе-руководитель!» Ложное самолюбие толкнуло его на поспешный шаг, он второпях, без достаточной подготовки созвал этот сход, чтобы до приезда секретаря укома восстановить в Земоцихе спокойствие. А вышло все наоборот! И теперь, обманувшись в своих расчетах, Тарасий думал уже только о том, как бы окончательно не проиграть это решительное сражение.

А вдова Гордадзе кричала, кликушествовала:

— Они говорят, что артель нужна беднякам. Я сама беднее любого бедняка, но артель мне ни к чему! Нет, нет — ни к чему! Слышите, соседки? Городские рабочие, оказывается, голодают — так наш скот погонят в город, чтобы их накормить!..

— Врешь! — раздалось вдруг резко и отрывисто, как выстрел, и на стол вскочил высокий плечистый парень. Марта изменилась в лице.

Это был Меки.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Откуда он взялся? Удрал? Этот негодяй Хажомия его не устерег?» — заволновался Барнаба, толкая в бок стоявшего рядом духанщика. Эремо, онемев от изумления, во все глаза глядел на Меки, который, широко расставив ноги, стоял посередине стола.

«Как он сверкает глазищами, чертов сын! Неужто что-нибудь знает? Да нет!.. Никто ему не поверит, никто не поверит! Вон — народ уже смеется…»

Появление Меки было так неожиданно, что земоцихцы не сразу поверили своим глазам. Он ли это? Не чудится ли им? Крестьяне, подталкивая друг друга, приветствовали Меки беззлобным смешком — так посмеиваются над детьми, когда те стараются подражать взрослым.

— Ого! Тут только тебя, Хрикуна, не хватало! Теперь все пойдет как по маслу!

— Скорей поставьте около него воду — как бы от речей у него в глотке не пересохло!

Пусть смеются! Пусть его теперь даже камнями закидают! Но он все равно скажет! Все скажет!

— Неправду она говорит! — начал Меки, когда шум улегся. — Я все знаю!..

Многие не слышали, что он сказал, но его прерывающийся голос, его горящие глаза, весь его возбужденный вид ясно говорили, что ему известно что-то очень важное. И крестьяне замолчали, стали прислушиваться.

— Марта подкуплена!..

Сердце Меки колотилось, у него перехватило дыхание, голос оборвался. Он дрожал всем телом — как в лихорадке. Наконец, собравшись с силами, Меки глубоко вздохнул:

— Рано утром они договорились в нашем духане… И Барнаба там был, и Марта, и Хажомия…

«И Дахундара» — хотел сказать он, но не решился выдать друга и замолчал.

В задних рядах зашептались, поднялся переполох. Барнаба испуганно метнулся к Дахундаре, притаившемуся среди женщин:

— Выдал, проклятый! Скорей беги за Хажомией!

— Марту подучили! — возвысил голос Меки. — Подучили, чтобы она выступила на сходе, распустила волосы, плакала и била себя в грудь: не надо, мол, нам никакой артели, пусть не трогают Сатуриа!.. А меня они связали и заперли…

Он не успел закончить — с пригорка послышалась громкая песня:

«Ре-е-еро!» — загудели басы, и на пригорке появилась группа пьяных гуляк. Сталкиваясь друг с другом и спотыкаясь, они стали спускаться на площадь, к липам.

Бачуа еще издали узнал всех. Это были Хажомия, подмастерье кузнеца Венэ, паромщик Гогия и цирюльник из Заречья. Впереди их шествовал шарманщик Сулико. На шарманке были уложены бурдюк с вином и зелень. Цирюльник нес на плече длинный деревянный вертел, на котором были нанизаны куски хачапури, мчади и сыра. Кутилы расположились под липами. Заиграла шарманка. Ребятишки зашумели и со всех сторон бросились туда. Бачуа немедленно очутился около гуляк.

— Вы нам мешаете. Прекратите шум или уходите! — сказал он разлегшемуся под деревом Хажомии.

— Ну-ка, багдадури! — не обратив на него внимания, рявкнул Ухорез, вскочил и, раскинув руки, начал вызывающе выплясывать перед секретарем комсомольской ячейки.

— Пожалеешь, Хажомия! — сказал Бачуа.