Недавно село еще раз попыталось взнуздать непокорную речку. Возвели защитную дамбу, поставили быки из камней, насыпанных в плетеные клети, связали балки цепями… Сделали все, чтобы новый мост был долговечнее прежних. Но весной река снесла и его. Земоцихцы на время признали себя побежденными. Для пешеходов устроили висячий мост на канатах. Арбы, фаэтоны, дилижансы сначала переправлялись вброд, но потом, когда половодья стали чаще, был построен небольшой паром — напротив старых лип, возле самого духана Эремо. В память об этой борьбе с рекой село и нарекло ее звонким именем «Ухидо» — то есть «безмостная». Содержание парома и висячего моста обходилось дорого. Но попасть в Заречье по-прежнему было трудно. В дни, когда поднималась вода, тяжело нагруженную арбу нельзя было переправить через реку: паром для этого не годился. Чтобы выйти из затруднения, село решило самообложиться и выписать из города для постройки моста инженера и мастеров. Барнаба Саганелидзе должен был внести двести рублей.

— Ладно, за мной дело не станет, — мрачно сказал он. — До речки рукой подать, пойду и брошу в нее двадцать червонцев.

Георгий Джишкариани вытер глаза рукавом, чтобы лучше разглядеть Барнабу: старик, похоже, рехнулся! Разве человек в здравом уме мог бы сказать такое?

Ошибся Георгий! Совсем не терял хитрый Барнаба рассудка — он старался спасти свои двести рублей.

— Зачем, Барнаба, бросать деньги в речку? — спросил Георгий. — Разве они провинились перед тобой?

— Эх, мил человек! Все равно мои двадцать червонцев и твои двадцать рублей окажутся выброшенными в воду! Никакому мосту не устоять перед нашей Ухидо! Сколько мы ни строили этих мостов — она все разрушила. Так пусть уж лучше она унесет мои деньги как есть — бумажками. Меньше будет хлопот.

Но крестьяне не поверили Барнабе. Село очень надеялось на городских мастеров, и назавтра вся Гранатовая роща собралась плести фашины для опор.

Вот почему Барнаба так спешил в это утро к духану. Завидев Саганелидзе, крестьяне, сидевшие перед духаном, встали один за другим и почтительно приветствовали его — велико еще влияние Барнабы на селе! Барнаба тоже присел на бревно, вытащил из кармана газету и протянул Аслану Маргвеладзе.

— Читай.

— Что-нибудь новое?

Барнаба кивнул и показал, где читать.

«Советская власть — единственная власть в мире, которая защищает интересы трудящегося народа», — прочитал по складам Аслан.

— Я думал, что-нибудь важное! — усмехнулся Дахундара. — А все эти красивые слова давно мне оскомину набили!..

— А ты что же, контра, за царя? — повернулся к нему Барнаба и покосился на крестьян, толпившихся вокруг. — Советская власть — истинная наша благодетельница. Правильно я говорю, соседи?

— Правильно! — подтвердил Бачуа Вардосанидзе, хотя его и удивило, что Барнаба вдруг начал ратовать за Советскую власть.

— Так о чем же думать, друзья? — горячо продолжал Саганелидзе. При такой власти мы как у Христа за пазухой! Напишите нашему правительству о своей нужде, попросите построить для села мост. У крестьянина в кошельке каждая копейка десять раз пересчитана и переложена. А казне три-четыре тысячи — сущий пустяк! Правительству такая трата нипочем! Правильно я говорю или нет?

— Правильно! Напишем правительству! — поддержал его Аслан.

Налог и повинность — эти два слова Аслан слышать не мог.

Бачуа наконец сообразил, куда метит Барнаба.

— Уезд уже выстроил нам школу в этом году, — сказал он. — Покажем теперь, что и мы тоже с усами.

Аслан разозлился:

— Покажем! Покажем! Тебе что — больше всех надо? Пускай правительство построит нам и мост.

— Правильно говоришь, Аслан, пусть построит. А мне завтра некогда, мне нужно в Маглаки, на похороны, — сказал кто-то.

— И мне некогда!..

— А мне нужно…

Крестьяне заговорили, перебивая друг друга. Каждый радовался в душе возможной отмене «мостовой» повинности, каждый вдруг только сейчас вспомнил, что завтра у него неотложные дела. А Барнаба с довольным видом наматывал на палец свой длинный ус — и улыбался: двести рублей почти спасены.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Белолицая худощавая женщина собирает на балконе ужин. Вокруг закопченной лампы роятся ночные бабочки. Они бьются о стекло и с опаленными крыльями падают на поднос. У дверей кухни шепотом спорят двое малышей — девочка и мальчик. Они стащили со сковороды куриную печенку и никак не могут ее поделить. Тарасий взял пальцами мамалыгу, обмакнул ее в острый соус, наскоро проглотил несколько кусков и встал.

— Подожди, я сейчас подам курицу! — крикнула ему жена.

— Некогда, некогда! — Тарасий вытер пальцы о вязаные ноговицы. — Этот дьявол Барнаба никак не уймется! Сегодня утром он, оказывается, начал мутить крестьян из Гранатовой рощи. Те поддались на уговоры и не хотят завтра выходить с арбами на работу. Пойду к председателю, завтра надо срочно созывать сходку. Вот собака! — в сердцах добавил он, спускаясь по лестнице.