Читаем Избранное полностью

Но после смерти Шамше старший его сын Гурам не захотел остаться в Орбели. Кто-то сказал ему, что в Кизики можно плотницким топором заработать большие деньги. Там недавно начали строиться переселенцы-духоборы.

— А я остался в Орбели… Отец очень хотел, чтобы мы стали хорошими резчиками. Да вот старший брат погнался за длинным рублем.

Догорела свеча. Епископ зажег новую и задумчиво прошелся по келье. Как-то неожиданно для него встреча с орбельским мастером вышла за рамки деловой беседы. До этого он считал себя просто заказчиком: подписал контракт, выдал задаток — и с богом… Но то, что он узнал сейчас, немного спутало карты.

— Человекоубийство — великий грех, сын мой, — сказал епископ.

И Тома сразу насторожился: «Сын мой». За весь вечер епископ впервые так обратился к нему. Может, зря я откровенничал с попом. У них тысяча хитрых законов. Еще скажет: нельзя сыну человекоубийцы поручать священное дело.

Тома пал духом. Как глупо все получилось.

— Великий грех, — повторил епископ. — Но я не хочу быть ему судьей, я твоего отца не исповедовал. И ничего не знаю. Слышишь?

Епископ подошел к Тома и положил белую мягкую руку на его плечо.

— Ты верную дорогу избрал, Тома. Да поможет тебе бог! Можешь рассчитывать на мою поддержку.

Тома не ожидал, что епископ проявит такой интерес к ремеслу простых резчиков. «Как он выслушал меня! Значит, торговаться не будет», — подумал Тома и сказал:

— Ох, если бы все думали, как вы, ваше преосвященство. А то ведь братья Гугуташвили дышать мне не дают.

— Чем они тебе мешают?

— Мешают, святой отец. Из-за них я не могу набрать в мастерскую десять-пятнадцать учеников. Только вылез мальчишка из люльки, а Гугуташвили уже руку протягивают, сразу в батраки забирают…

— Хорошо, я поговорю с Гугуташвили, — сказал епископ. — Только с одним условием…

— Приказывайте, святой отец.

— Вот уже три года, как мы построили церковь в Омало…

— Хорошая церковь, — сказал Тома. — Красивая.

— Красивая. Но орбельцы в нее не ходят. Они до сего дня молятся в своих языческих кумирнях. Будут у тебя ученики, Тома, но они должны вместе с тобой каждое воскресенье посещать церковь. Должны показать благой пример народу.

— Обещаю, святой отец, — сказал Тома и тут же подумал: «А чем орбельцев заманишь в церковь? Баранов там не режут и пива не варят».

В самом хорошем настроении возвращался Тома в свой шалаш. «Ты еще не понимаешь, глупец, какое счастье привалило сегодня. Если все пойдет хорошо, и дерево подходящее найду, и в срок уложусь, тогда живем, Тома Джапаридзе. От заказчиков потом отбоя не будет».

Не хочется никуда спешить человеку, когда в голове только такие приятные мысли, а ночь тиха и прохладна, и луна, как подвыпивший маляр, все подряд выбелила на алавердском поле — и черное, и зеленое, и красное, и синее — все праздничное многоцветье залила молочно-белой краской.

И Тома не спешил.

…Уже полевые сторожа заливали водой безнадзорные костры — шипели огромные головешки, распространяя едкий запах горелого бараньего жира. Женщины убирали в шалаши седла и попоны, чтобы на них не пала ночная роса.

Час был не поздний, но алавердский праздник уже выдыхался. Седьмая ночь праздничного разгула — кто просто устал, а у других кончилось вино и припасы. Но были и такие, которые только начинали праздновать: по белому полю бродили то в одиночку, то по двое в обнимку самые бедные гости алавердского праздника. Кто знает, откуда они пришли сюда, чтобы немного подработать на богомольцах. Они брались за любое дело: помогали строить шалаши, таскали из заречного леса дрова для костра, приносили воду в мехах, убирали мусор, рыли ямы под отхожие места, чтобы затем пропить все до последнего гроша в шестую или седьмую ночь алавердобы.

Небо над алавердским полем было очень светлое, легкое, словно во сне. И было удивительно, что в таком небе то тут, то там неожиданно появлялись и исчезали небольшие черные тучки, будто кто-то играя подбрасывал вверх клочья немытой овечьей шерсти.

«Хороший у меня Бердиа. Верный помощник. Недаром его епископ похвалил. Как жаль, что он немой, а то бы я не задумался…» Тома быстро отмахнулся от этой мысли. Он знал, что жена никогда не согласится… «Глупая женщина! Бердиа остался в ее глазах таким же несчастным немым мальчиком, каким привели его ко мне в мастерскую четыре года тому назад. Слышала бы она, что напел о нем епископ. Подлинный гений. Гений не гений, а для меня лучшего зятя во всей Тушети не сыскать. Одно удовольствие глядеть, как этот стройный худой юноша, озабоченно нахмурив тонкие, почти девичьи брови, режет орнамент. С виду он хрупкий, не сильный, но вынослив, как горная рябина, — целыми часами может простоять у верстака, и даже глазом не уловишь, движется или не движется нож в его руке. А посмотришь потом — на пластинке листья лозы, крохотные и легкие, как снежинки. Чем же он не пара моей Майе? Чего эти женщины хотят? Ну и дуры! Я с ними еще поговорю».