Читаем Избранное полностью

Сегодня под вечер неожиданное счастье свалилось на старого резчика — в его шалаш пожаловал со своей свитой сам епископ Алавердский, осмотрел изделия, похвалил, кое-что купил и тут же сделал выгодное предложение — изготовить деревянную резную сень для гробницы кахетинской царицы Кетеван, замученной Шах-Аббасом.

Сейчас Тома сидел в монастырской келье и рассматривал образцы орнамента, присланные из Тбилиси.

Джапаридзе радовался не столько удачной сделке, сколько тому, что наконец-то он и его ученики покажут, на что они способны. «Только бы найти красный негной возрастом не менее чем полтыщи лет», — говорил он епископу, с удовольствием потягивая густое монастырское вино.

— Дерево ты найдешь… Леса у вас богатые. Но срок же ты назначил, дружище… Три года — шутка ли! Может, и не доживу.

Тома сдержанно улыбнулся.

— А ты не улыбайся, — сказал епископ. — Думаешь, раз человек такую чашу выдул, так ему до смерти сто лет! Эх, брат…

— Простите, ваше преосвященство, но осмелюсь сказать, сто лет не век для того, кто каждый день такое вино пьет.

— А ты еще и насмешник, — огрызнулся епископ.

«Обидчив поп, — подумал Тома. — Запомним». Но этот поп ему все больше и больше нравился. И живет не по-барски, и сам мало похож на священнослужителя. Худой, длинноногий, с тонким горбатым носом и таким внимательно-дружелюбным взглядом, словно он знает о тебе только самое хорошее. И в келье у него просто: ни иконостаса с чадящей лампадой, ни аналоя, покрытого серебристой парчой, — только книги и книги на полках, на стульях, на тахте, и груда тоненьких тетрадей на столе — как в доме сельского учителя. Да и сам он простым своим обхождением, радушным гостеприимством похож на старого сельского учителя — и только белые длинные пальцы без единой мозолинки и красиво подстриженные, холеные усы и борода напоминали, что епископ Алавердский не простого рода.

Тома и раньше знал, что епископ — книжный человек, писатель, что любит он поговорить с народом, но все же, войдя в келью этого князя церкви, горец невольно оробел. И когда молодой послушник придвинул ему табурет, Тома, обливаясь потом, присел на самый краешек.

— А ты всей задницей садись, братец, — сказал епископ. — Разговор у нас долгий, устанешь так.

Епископ сам убрал со стола книги и тетради, застелил его белой, накрахмаленной до хруста скатертью, сам расставил тарелки и чаши. Тем временем послушник принес сначала кувшин с вином, а затем закуски: вымоченный в уксусе чеснок, красную от свекольного сока квашеную капусту, пучок молодого лука, полголовки тушинского сыра, сушеную астраханскую воблу и продолговатые хлебцы. Их только что подогрели, и они удивительно вкусно пахли.

— Прошу к столу, — сказал епископ. Чашу гостя он наполнил вином, а себе налил до половины и поставил кувшин на пол. Но тут же спохватился и долил вина. И это понравилось Тома — значит, уважает простого человека.

Тома всегда оскорблялся, когда иной богатый заказчик пил с ним, как пьют с извозчиком — не на равных. Себе один глоток, а ему полведра, и убирайся, братец, с миром…

Тома Джапаридзе ежегодно бывал на Алавердской ярмарке, бывал он и в соборе, когда литургию служил сам преосвященный Дмитрий, епископ Алавердский… Сверкали хрустальные люстры, гремел хор… Но сейчас в этой заваленной и заставленной книгами угрюмой келье он показался Тома более интересным и понятным, чем в соборе, когда в окружении блестящего клира, с серебряной митрой на голове, в полном парадном облачении архипастырь благословлял народ.

Смотри, как преобразился! Сидит со мной за одним столом, шутит, как в духане, пьет вино и закусывает чесноком.

Вот это человек!

— Были у меня вчера тифлисские резчики. Они обещают за два года выполнить заказ, — сказал епископ.

— Тифлисцы другим способом работают, ваше преосвященство. У них дерево идет в работу, как только его срубили. Такая древесина мягкая, легко берется ножом. Резчику, конечно, удобно, но заказчик наверняка прогадает. Пройдет время, дерево высохнет — а там, гляди, то узор покорежило, то трещины пошли… а мы древесину долго выдерживаем, просушиваем, как говорят, до стекольного звона. Конечно, на такой древесине не разгонишься. Тут терпение нужно. Зато живет такая штука долго.

— Верю, но у нас свои расчеты и планы.

— Рад бы услужить вам, ваше преосвященство, но в два года никак не уложусь. Да и помощников у меня мало. Тушины считают резьбу по дереву не мужским делом. Не пускают своих сыновей в мою мастерскую. Кто у меня работает? Все мальчики с каким-нибудь изъяном. Вроде моего немого Бердиа. В пастухи такого не возьмут. А я взял.

— Да он же гений, твой Бердиа, — сказал епископ. Он протянул руку и снял с полки темно-вишневый ларец. — Я сегодня весь день любуюсь этим чудом.

Творение немого юноши поразило епископа дерзкой прихотливостью узоров. Резчик смело нарушил традиции и вместо привычных геометрических фигур — кругов, квадратов, ромбов, треугольников — нанес на дерево какие-то свои линии, в таком сочетании и переплетении, что епископ только ахал и руками разводил.