Читаем Избранное полностью

Чаще всего я, однако, заставал отца за станком… Иногда это бывало на рассвете, который тоненькими лучами пробивался сквозь щели в ставнях. «Папа, хватит работать, иди спать!» — умолял я отца. А он как будто и не слышит. «Сейчас сейчас, дитя мое, — и не трогается с места. — Вот только закончу эту звезду». И я засыпал, убежденный, в том, что отец упрямый: хотя у него болят глаза, он непременно хочет работать. Зимой мне подчас бывало холодно одному в постели, и я с горечью думал, что отец свою звезду любит больше, чем меня: звезда могла бы подождать и до утра, а я замерзаю.

Многое объяснял мне мой меламед. Одного только не объяснил, не объяснил, что отец лютой ненавистью ненавидит звезду, а спешит закончить ее для того, чтобы я получил к завтраку бублик, что ему вовсе не хочется с его слабым зрением работать по ночам, но он вынужден это делать. И еще мне никто никогда не говорил, что от пыльной пряжи можно заболеть астмой.

Теперь я все это знаю и потому не могу оставаться добрым. Я знаю, какие жестокие слова говорил моему отцу злой и безжалостный мир: «Ты работай побольше, получай поменьше, а на жизнь проси у бога! Работай как можно больше, днем и ночью, забрасывай мир тканями, а исцеления для своих глаз проси у бога! По восемнадцать часов в сутки сиди, согнувшись среди четырех стен, и глотай крашеную ядовитую пыль, а заболеешь астмой, предъявляй претензии опять-таки только богу! Жалко тебе, что ли, если твой труд будет нас одевать, что мы на нем разбогатеем?» Теперь ту же песенку жизнь напевает и мне…

Отец мой верил в бога и покорно нес свое бремя. А может, он все понимал и страдал в тысячу раз больше, чем я? Не знаю, с детьми о таких вещах не говорят.

Отдавал ли себе мой меламед отчет в том, кому он служит? Понимал ли он, что, опутывая мою душу крепкой правоверной паутиной, он выбрасывает ее на свалку? Ему это и в голову не приходило. Он и сам был подневольным человеком, тоже служил хозяевам; мой отец умер от астмы, меламед — от болезни легких. Стоит ли удивляться, что, лишенный правды, я жил беззаботно и был добрым?

Тем более что я познакомился с одной девушкой-хохотушкой и каждый вечер встречался с ней у ворот… Началась новая чудесная жизнь; лунные ночи и сладостные мечты… Бог мой, как я был счастлив! Какой восторг я испытывал каждый раз, когда кантор, благословляя новолуние, пел: «Все евреи — братья!» Шутка ли, у человека семь-восемь миллионов братьев и сестер и одна из этих сестер — Мирьям! Я ощущал себя сильным и гордым! Не мог же я тогда знать, что судьба оторвет меня от дома и забросит, как гнилое яблоко, куда-то на чужбину, где сердце изойдет тоской, а Мирьям в одиночестве будет проливать слезы за шитьем. Позже только я понял, что фабрикант Мориц Файнбах мне вовсе не брат, что свою лошадь он жалеет больше, чем меня. Но тогда я этого не знал и непринужденно, с улыбкой на молодом лице, с мечтательными глазами и распростертыми объятиями шел навстречу миру…

Теперь я уже знаю, слишком много знаю… Но разве зависть говорит во мне? Разве я мечтаю о серебряных подсвечниках подрядчика или о тугой мошне моего хозяина? О нет! Не надо мне этого! Мне представляется чисто убранная комната, две деревянные кровати. Пусть по одной подушке на каждой, зато наволочки белые как снег; в простом деревянном шкафу хлеб, и на обед всем по полфунта мяса. Если бог пошлет ребенка, пусть материнская грудь напоит его молоком, свежим молоком, а не желчью, не отравой! Пусть я буду одет бедно, но опрятно, хоть и с заплатами, но не в отрепьях. Чего бы я еще хотел? Чтоб моей женой и матерью моего ребенка была та, которая меня влечет, с которой я связан всеми помыслами, всей душой. Мне нужно так мало, но и это малое мне недоступно, потому что я осужден кормить других, сам оставаясь голодным. Никому я не завидую. Но не могу мириться с положением водосточной трубы, которая, пропуская влагу, сама не пьет…

Шестое письмо

Ты пишешь, что я грешен, слишком многого хочу, как будто у меня на это особые права. Душа моя Мирьям говорит, что можно прожить на самую малость, в любви и согласии можно как-нибудь прокормиться. Раньше я и сам так думал. Но теперь, когда я присмотрелся к жизни моих товарищей, я увидел страшные вещи!

Получив первые два рубля за неделю работы, я подпрыгнул от радости. Мне захотелось телеграфировать вам, чтобы вы готовились… Но я не телеграфировал, мне вдруг стало жалко денег. Не моих, денег Мирьям мне стало жаль, ведь они уже принадлежали ей. Я решил лучше написать. И вот я ночью написал, а наутро письмо не отправил.

Вечером я пошел к знакомому ткачу; три года только женат, а женился он, я знаю, по любви. Меня потянуло туда, хотелось провести вечер со счастливой четой. Хотя бы сквозь щель заглянуть в рай, о котором я так мечтаю, каково там! И я увидел…