Читаем Избранное полностью

Такое время было, и приди оно снова, повторится то же самое. Пока ткачи не перестанут конкурировать между собой, каждый неизбежно будет стараться захватить для себя побольше работы, просиживать подольше у станка. И чем больше мы гонимся за работой, чем дольше мы сидим у станка, тем меньше становится работы. Когда же в ткачах нет нужды, конкуренция между ними растет, и работа их меньше ценится… Петля на шее затягивается все туже!

А тут еще подрядчики… Но о них в следующем письме.

Пятое письмо

Ты не знаешь, чем занимается подрядчик? Объясню тебе коротко и ясно; я забыл, что разговариваю не с ткачом, а с сапожником.

Подрядчик — это, братец, и не фабрикант и не ткач. Сам он не работает, и работодателем его нельзя назвать. Это посредник: он берет у фабриканта работу, а выполняют ее рабочие. Он, видишь ли, стоит между фабрикантом и ткачом, и когда скудный кусок хлеба летит из рук хозяина в рот рабочего, подрядчик подхватывает этот кусок на лету и откусывает половину… Иногда умудряется даже целиком его проглотить… и ничего… не подавится…

Подрядчик берет работу не для опытных ткачей, а для учеников, работающих под его наблюдением… Он их учит и поэтому они работают задаром, иногда даже платят ему. Только по истечении довольно длительного времени они начинают получать грошовую плату и то по частям. У подрядчика есть два больших достоинства: во-первых, что ни год он выпускает новую партию ткачей — бедняков, которые пойдут на любые условия, лишь бы не оставаться без работы; во-вторых, работая чужими руками, он соглашается на самые низкие расценки. Ткачи, естественно, ничего не могут поделать, и оплата труда падает все ниже.

Достоинства неоспоримые! Может быть, он даже обретет благодаря им вечное блаженство и на этом и на том свете?

О том свете я немногое могу сказать; давненько я через добрых знакомых не получал оттуда весточки. А на этом свете подрядчику живется неплохо. Фабрикант, конечно, живет на более широкую ногу, но и у жены подрядчика жемчуга на шее, и субботние свечи у нее в больших подсвечниках из чистого серебра.

Но душа моя Мирьям опять скажет, что я всегда был добрым, а теперь стал злым, что раньше я в чужие горшки не заглядывал, а теперь строптивость меня одолела, глаза стали завидущие…

Мирьям, жизнь моя, это так и не так!

Я и в самом деле был добрее. Дома, когда отец еще жил, мир праху его… Правда, мать я потерял рано, а отец все дни проводил у станка. Но я не знал ни голода, ни холода и имел где голову приклонить… А то что в детстве у меня было слишком много досуга и слишком мало товарищей и я ко всему приглядывался и многое передумал в одиночестве, мне нисколько не повредило. Мысль у меня пробудилась рано, но распутать все узлы мне было не по силам. Я много думал и мало понимал… Позже я играючи научился у отца ткать. И работа мне нравилась… Она казалась мне чудом, волшебством.

Вы оба знали моего отца: он был бледный, худой, с темными кругами под глазами и с выдающимися скулами на впалых щеках. Ну и что из того? Бог, да славится имя его, сотворив мир, населил его самыми разнообразными людьми — жирными и тощими, высокими и низкими, — у каждого свое обличье и свои глаза.

Я любил отца, и отец любил меня! Богу я никаких претензий не предъявлял, так как отца другим и не знал. Я и вообразить не мог, что когда-то он был стройным, полным сил, молодым человеком с ясными, горящими глазами, которые так нравились моей маме. Я знал, что у меня была мать, и как во сне видел хлопотавшую по дому молодую женщину с белоснежной кожей, с глубокими глазами и черными ресницами. Мне говорили, что бог, хвала ему, забрал ее к себе, — видно, понравилась… Хоть бы кто-нибудь объяснил мне, что мать ушла из жизни потому, что для выздоровления ей были необходимы вино и мясо, а вино и мясо не для бедняков. Этого мне никто не сказал, точно так же от меня скрыли, что ремесло ткача высасывает все соки, что именно оно сделало моего отца худым, бледным и полуслепым…

Отец страдал астмой. Откуда я мог знать, что причина болезни — пыльная пряжа. Тот же самый бог, который создал моего отца тощим и поселил грусть в его глазах, наградил его еще и астмой, а за что? Но об этом и спрашивать не стоит. Я учил тору у меламеда и знаю, что даже ангелы бывают грешны, тем более простой смертный, ткач. И бог карает; не лучше ли отбыть наказание на этом свете? Когда я, проснувшись иногда среди ночи, видел, как отец, тяжело дыша, спит почти сидя, опершись на подушку, я заливался горячими детскими слезами и с глубокой верой молил бога наказать меня, если отец согрешил против него. А в том, что моя молитва не доходила до бога, я не видел ничего удивительного. Какое дело великому, грозному богу до мальчишки, сына ткача, почему он должен непременно внять моей мольбе?!