XXIII

И мы кончили разговор, но не только из-за бифштексов. Гитаристы сейчас начнут петь, я хочу пойти послушать. Вечером холодно, но все равно. А у них кровь кипит, согретая революционным огнем. Длинные пальцы с узкими ногтями перебирают струны, из широко открытых ртов вылетают слова о революции, сильные голоса разносятся далеко в вечерних сумерках, я хочу их послушать. Все хотят послушать, народ столпился у помоста, образовав полукруг. Как прекрасна революция, поют гитары, поют бедно одетые, худые барды, как прекрасна революция. Правда, не все они худые, у некоторых округлые щеки кажутся еще толще от дикорастущей окладистой бороды, народ слушает:

Или:

…и много другого в том же революционном духе…

— Пошли, — говорю я Тезею.

Мы оба насытились, я выпил чашечку кофе и теперь покуривал, глядя на море; Тезей тявкал. Ровная синяя дуга горизонта, полупустой пляж, залитый слепящим светом, солнечные лучи отвесно падают на раскаленный песок. Народ слушал песни, я тоже, слушала их и проститутка Каролина, слушали и ее напудренные товарки, прибывшие из других мест, они все еще кое-как зарабатывали себе на жизнь, потому что не все рабочие покинули деревню. Рабочих осталось мало — я, кажется, уже говорил об этом, — совсем мало. Работы приостановлены, о причинах толкуют по-разному. Что бы ни случилось, всегда найдутся объяснения, но на этот раз вышло так, что объяснения ничего не проясняли, рабочих осталось мало. Разъехались кто куда искать работы на действующих стройках, но тут — социальная справедливость и борьба против урезания и задержки заработной платы, за ее увеличение, за оплату сверхурочных и еще целый ряд требований… Я курил, глядя на море, пес лаял, полный своего собачьего нетерпения. Ровный горизонт, день застыл, перед тем как склониться к вечеру, беспощадное солнце сверкает в синеве. Уходящее в бесконечность море вздымает у берега ленивые волны, вдали белеет парус, один среди бескрайних просторов, — гитаристы перебирают струны, выполняя свою революционную миссию. Они приехали издалека, привезли с собой слово искупления и теперь доносят его до загрубевшего в невежестве народа, о господи! Должно быть, все это правильно, просто я чего-то не понимаю. Наверное, правильно — гитары поют о мире справедливости, сулят гибель капиталу, славят пролетариат, воспевают радость, которая существует пока что только в их песнях, земной рай, не похожий на библейский, славят высшее счастье — поэтическое призвание, славят грядущее воплощение человеческой мечты и все хорошее, что только можно себе представить, голоса певцов летят к звездам, о господи! Только я еще чего-то не понимаю. У меня скверная привычка, мне надо знать, как все это будет. Как будет осуществлено на практике. Да нет никакой практики, есть только абсолют, воплощение всеобщей мечты, радость и счастье — вот о чем поют гитары, какая там практика, просто я чего-то не понимаю. Ты — жалкий раб, покорно влачащий цепи, в которые заковало тебя твое сословие. Правда жизни — не в арифметике, не в бухгалтерском учете дебета и кредита, правда жизни… Глаза мне застилает туман, где-то в темном небе затерялся мой знак зодиака. Они приехали издалека с гитарами под мышкой, вестники чуда, им ведом знак грядущего, надо только их слушать. И вот один из певцов, худой и нервный, попросил:

— Падре Силвино, спойте что-нибудь!