Однажды во время сбора винограда — когда это было, в каком уголке моей неподвижной и вечной памяти запечатлелось? Прошлое неподвластно времени, нет. Оно животрепещет сейчас, в настоящем, мерцает во тьме, не двигаясь с места, как далекая звезда. Кто-то заболел, не то Магда, не то Эдуардо. Расстройство кишечника — должно быть, Эдуардо. А возможно, и грипп. Или какая другая болезнь из тех, что мимоходом укладывают нас в постель и тогда нам нужен куриный бульон. Мать пошла в курятник, там была рябая курица. Может, уже старая, а может, и молодка, только мать ее приговорила к закланию. Но в курятнике ее не оказалось. Где же курица? Что с ней сталось?

— Жертрудес!

…это была наша прислуга.

— Ты не видела рябую курицу?

Рябую курицу не видел никто, наверно, она убежала или же ее прирезали бродяги-нищие, в хозяйстве никакого порядка, пришлось зарезать и ощипать другую курицу. А недели через две пришла женщина с каким-то свертком под фартуком. Мона. Жена Лутарио.

— Покороче, — говорила мать…

…говорила парикмахеру, время от времени она водила нас на стрижку. Он усаживал нас на высокий стул, обвязывал нам шею большой белой тряпкой, вроде простыни, так что торчала одна голова и каждый из нас становился похож на святого из церкви, у которого изваяна только голова, а остальное — деревянный каркас, прикрытый одеждами. Мона постучалась в дверь, худая, черная и страшная, как смертный грех, открыла ей сестра.

— Барышня, я подумала, может, вам нужно.

— Что?

Мона вытащила из-под фартука курицу. Кажется, снова понадобился куриный бульон, и на этот раз приговорили молодого петушка, но он пока еще гулял на воле. Матери не было дома, и Магда купила курицу, заплатив семь с половиной мильрейсов. Пришла мать, посмотрела — да это же наша рябая курица.

— Она тебя обокрала! Дурочка! Она украла нашу курицу, а теперь продала тебе.

Мать призвала Мону к ответу, та отпиралась:

— Ах, милая сеньора, слепая я, что ли? Подумать только! Курицу-то я купила в городе на той неделе, у Катрепио, вот у кого. Бог справедлив, он все видит. Возводить на человека напраслину. Все это клевета, обидно даже, сеньора.

Мать собиралась снова повысить голос, но тут вернулся с фабрики отец, прикрикнул, он — хозяин, и мать умолкла. Мона, воспользовавшись случаем, выскользнула из лавки и пошла восвояси, бормоча что-то себе под нос. Тогда Жертрудес вспомнила. У курицы была какая-то примета, она ее узнала. Но не сказала ничего, побаивалась Моны. Та бродила по чужим дворам, по огородам, за которыми плохо присматривали. Этим и жила, жить было так трудно. Мона. Муж зарабатывал совсем мало. Такова была правда, такова была нелепая, но глубокая гармония в мире людей и вещей.

VII

Меж тем наступил октябрь, и работы были приостановлены. Почти вся деревня расчищена — ровная земля; замерли на своих местах машины, бродят без дела люди, ждут. Одна за другой выросли, теперь уже почти повсюду, деревянные лачуги, мало-помалу открываются лавки, уцелевший при землетрясении сапожник оборудовал себе мастерскую. Откуда-то приехал и пекарь, начал выпекать хлеб — впрочем, об этом я уже говорил. И владелец таверны, Хромой, тоже оставшийся в живых, — об этом я еще не говорил — соорудил что-то вроде ярмарочной лавчонки. Проститутка Каролина, у которой уже появились конкурентки, закрывала ладонями глаза и на всю деревню кричала о бесстыдстве своих товарок. И почтальон начал приносить вести из окружающего мира. Даже нашелся священник, который приходил служить мессу, полагая, что в людях еще осталась христова вера.

А море — я всегда слышу его всем своим существом, всем налитым солнцем телом, о, мимолетная радость единственного мгновения вечности! Что мне все блуждания и вся неуверенность в завтрашнем дне в этот светлый миг? Радость и покой. Волны катятся издалека, растут, вздымая белые гребни, с шумом набегают на песок. Как миллионы лет назад. Каждым глубоким вдохом я вбираю в себя время.