И правда: стремясь заняться делом, мои руки, в общем-то, не находили его. Может, потому, что не было настоящего дела. И все же какие-то дела были, и мне ничего не оставалось, как заниматься ими. Припоминаю один фильм — кто его сделал? Герой весь рабочий день завинчивал гайки. Когда работа кончалась, никаких гаек не было. Однако руки его все время что-то подкручивали, подкручивали все, что в них попадало. Внутри нас вроде бы живет паук, которому на роду написано ткать паутину. И вдруг я подумал: а ведь действовать — это предел твоей истины, предел твоей одержимости. И ничего больше.

— Сеньор Мигел здесь больше не живет.

XVIII

Ясным морозным вечером у ворот моего двора слышится собачий вой. Я подхожу к окну, но ничего, кроме белых снежных волн, не вижу. Мир словно свелся к схеме, оцепеневший в ледяной геометричности фиолетового света. Глазам предстает стерилизованный, несуществующий образ всего того, что здесь жило и умерло. Уж не слуховые ли у меня галлюцинации? Какое-то время я стою у окна. Деревня притаилась. Мы — она и я — противостоим друг другу. Я вижу ее благоразумную стойкость и ощущаю свою полную опустошенность. От легкого ветра дрожит оконное стекло. Кто там? Ветер проходит и выравнивает стерильный снежный покров. Вот опять послышался вой, теперь я уже четко слышу его, это отчаянный, ни на что не рассчитывающий вой. Скорее, скулеж, собачий плач — кто может услышать тебя, Медор?

— Медор!

Я узнаю его, зову его:

— Медор!

Кто, кроме меня, может тебя услышать? Жалкий, брошенный хозяином и голодный пес. От старости шерсть пожелтела. Морда повисла, брюхо повисло — все висит, все тянет к земле, и только широко расставленные лапы еще держат тело, не дают рухнуть на землю. Он — единственное живое существо в деревне. Он дышит. Почему ты еще дышишь? Я зову его снова:

— Медор!

Он опять скулит и тихонько, покорно поднимает на меня робкие глаза. Большие глаза, в которых весь мир. Они безотрывно смотрят на меня. Глубина их вмещает брезжущий день и наступающую бесконечную темноту ночи. Это глаза прошлого. А с прошлым я сражаюсь без передышки. Бог ничего не видит — он мертв, как мертвы все прочие, а может, мертвее прочих? Вокруг только уходящее вдаль пространство, и вечный снег, и мощь горы.

— Ко мне!

Медор дрожит — от холода или страха? Дрожит. У него бездонные глаза. В них печаль тысячелетий и память недавнего прошлого. Глаза страдальческие, человеческие. А бог без глаз… Что ты здесь делаешь, пес? Ты — пес. Новый человек еще не родился. А ты, пес, — сплошная язва, которую еще держат четыре дрожащие лапы. А вокруг снежная пустыня. И в этой снежной пустыне только я и ты, пес. Лучащееся небо окрашено фиолетовой акварелью. О чем ты еще говоришь, пес? Все должно быть выдумано заново. Ты печален, мне очень жаль тебя. Мучительно жаль, а жалостью печали не изживешь. Моя жалость переходит к тебе, отражается в твоих бездонных глазах, хранящих ушедшее прошлое, и снова возвращается ко мне. А может, не переходит? Может, только отражается, как в потускневшем зеркале. Это заурядная возможность увидеть себя самого. Случалось, ты ходил с нами — не был ли ты с нами в часовне? — общительный, демократичный пес, известный всем нам — кому нам? Но я не говорил о нем, когда рассказывал о часовне. Где же он был? Да, теперь я вспомнил, что не говорил — подвела память. Я бросаю камни, а ты, пес, покорный, привязчивый, бежишь их искать. Лаешь на прохожих, причисляя себя к нашему обществу и демонстрируя доверие, которое мы тебе оказали. Он спит в доме, где мы проводим вечера. Позже, будто нарочный, бегает от моего дома к дому Агеды. Ты был настойчивым, ты хотел спасти то, чему уже не было спасения. Это был пес-ретроград. Голова его была полна воспоминаний, и, стараясь осмыслить их, он ходил от одного двуногого к другому. Имя ему дали литературное, вот только где я его вычитал — не помню. Я хотел спастись от Медора, но не знал, как это сделать. Хотел спастись любым способом, но не знал, что способ-то — один-единственный. Уж не должен ли я и тебе о нем поведать? Когда Агеда приходила ко мне, пес кружил вокруг дома и проникал внутрь через любую щель. Агеда его кормила, я гнал, давая пинка под зад, хоть потом и сожалел об этом. Теперь он здесь, передо мной. Медор — пес выдержанный, он ждет, что́ ему скажут.

— Медор! Ко мне!