Читаем Избранное полностью

Слыша грохот тележки, старухи поворачиваются и со страхом смотрят в раскрытую церковную дверь. От бьющего в нее света лица их кажутся восковыми, а из-за черной одежды старух и окружающей темноты — висящими в воздухе. Старухи, чуть заметно шевелят губами — не перестают молиться. Потом одна за другой отворачиваются от двери, и лица их исчезают, поглощенные чернотой церкви. И вот наконец молитва окончена. Воцаряется тревожная тишина. Лежащая в гробу на скамье святая Виейра ждет. Тогда Мануэл Могильщик везет свою тележку по проходу и подвозит к усопшей. Грузит гроб на тележку, привязывает его. Потом, встав между оглобель, берет их и тянет за собой тележку. Сбивчивым семенящим шагом старухи следуют за Мануэлом Могильщиком. На церковном дворе играет солнце, его скользящие лучи лакируют влажные камни и серебрят мокрую траву. От света и солнца открытое пространство ширится. Инстинктивно я подталкиваю тележку сзади. Мануэл Могильщик оборачивается и говорит:

— Не подталкивайте!

И победным шагом идет вперед, постепенно убыстряя его, чтобы подчеркнуть, что в помощи не нуждается. Мы идем с Агедой рядом, идем за гробом, не глядя друг на друга. В руках ее четки, четки серебряные, я вижу, как они, покачиваясь, поблескивают на солнце. Кругом — бесконечность Вселенной. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть, сколь я мал и незначителен. Вой собак не смолкает. Воздух недвижим, однако до нас доносится какой-то неясный шум, будто дышит сама гора. В укромных тенистых местах поблескивает изморозь. Но воздух сух и необитаем, в нем то отчетливо, то приглушенно звучит шарканье старушечьих ног по затвердевшей и растрескавшейся земле. Но вот шарканье становится четче, однообразнее и определеннее. И вдруг, как бы перекрывая монотонный грохот тележки, звук шагов становится единственным звуком в стоящей тишине. Тут я оглядываюсь: отставшие от процессии старики, растянувшись по всей дороге, стоят и с угрюмым видом смотрят нам вслед. Идти продолжает только один старик, он идет на некотором расстоянии от меня, глядя в землю, точно боится потерять след своей судьбы. На кладбище приходим я, Агеда и Могильщик. Мануэл Могильщик вынимает тело из гроба и на веревках спускает в яму.

— Когда-нибудь уйду отсюда и я, — говорит он опять, но на этот раз устало.

Тишиной объяты озаренные солнцем надгробные плиты и недвижно стоящие кипарисы. Слышно только, как прерывисто дышит Мануэл да падают комья земли в могильную яму. Я и Агеда стоим неподвижно, каждый по свою сторону. Холодный воздух наполняет мне легкие. Наконец все кончено. Мануэл разравнивает землю на могиле, старается, чтобы могила выглядела как можно лучше. Потом окидывает ее профессиональным и удовлетворенным взглядом. И грузит гроб на тележку. Мы двигаемся в обратный путь. Агеда идет к себе домой, я возвращаюсь в деревню. На синем небе висит ясное солнце…

тусклое солнце светит с темного серого неба. Рассеянный свет слепит меня, влажный густой жар — удушает.

— Она в церкви? — спрашиваю я.

Но старик не отвечает, он погружен в себя. Прозрачный, чистый ручей бежит в каменном желобе. Я иду к церкви. Святая Виейра выходит из бокового придела.

— Я хотел поговорить с Агедой в последний раз, — говорю я.

И вот, как сейчас, вижу Агеду у стены в глубине двора. Ночь, она идет. Ее светлое платье видно издали, оно развевается среди темнеющих оливковых деревьев. Над горою висит огромный диск луны. Я вспоминаю Агеду и опять страдаю — когда же смолкнет голос? Это мое последнее сражение. Тишина точно камень распирает мне рот, распирает мне кости. Это — тишина мира, тишина моего состояния. Между тем я снова и снова испытываю душевный трепет, чем-то похожий на трепет нагретой солнцем и пышущей жаром земли. Уничтожить богов и полубогов всех моих мечтаний, всего моего беспокойства — несложно. Но в результате-то на границе безмолвия встает безымянный призрак, косвенное присутствие — чье? Если бы я мог дать тебе имя — кому? Или чему? Только дав имя, я мог бы его уничтожить. Имя — невидимая западня, нереальная тюрьма для коротких звуков. Однако имени для тебя нет. Глупый человеческий вымысел, промелькнувший призрак. Неожиданный знак, предупреждение. С пепелища большого пожара то там, то здесь все еще поднимается дым. О, я должен погасить эти дымящиеся головешки. Того требует земля, оставленная земля. Голос пещеры, голос мифа, голос грубого животного взгляда — почему он еще продолжает звучать? Пусть цикл завершится на животном, на четвероногом, оно-то и начнет все сначала. Земля чиста и девственна, пора начать все сначала и сделать все совершеннее. И все же иногда я сомневаюсь: а где гарантия, что все станет совершеннее? Ты откроешь своему сыну полное безмолвие, но кто поручится, что и он не допустит ошибки? Кто тебе поручится, что голос умолкнет вместе с твоим голосом? Как знать, может, это голос самой земли?