Читаем Избранное полностью

(9 апреля 1889 года)

Он - крошечный комочек, рождавшийся на свет. Голова измазана кровью матери, с которой он еще связан слабыми узами. Он выходит навстречу жизни, наконец-то.

Лунеро крепко сжал руки Исабели Крус или Крус Исабели - своей сестры - и закрыл глаза, чтобы не видеть того, что происходило. Потом спросил ее, отвернувшись: «А ты считала дни?» Но она не смогла ответить, потому что кричала, кричала молча, сжав губы, стиснув челюсти, чувствуя, что головка уже показалась, уже идет. А Лунеро держал ее руки. Рядом один только Лунеро, и миска с кипящей водой на огне, и нож, и тряпки наготове, а он выходил из нее, подталкиваемый сокращениями живота, все более и более частыми. Лунеро пришлось отпустить руки Исабели Крус, Крус Исабели, встать перед ней на колени и принять в свои ладони эту мокрую темную голову, взять маленькое беспомощное тело, привязанное к Исабели Крус, Крус Исабели. Вот тельце совсем отделилось от матери - женщина перестала стонать, глубоко вздохнула, вытерла светлыми ладонями пот со смуглого лица и стала искать, искать его, простирая руки. Лунеро перерезал пуповину, завязал пупок, вымыл ребенка, протер ему личико, погладил его, поцеловал и протянул сестре. Но Исабель Крус, Крус Исабель, опять застонала от последней схватки, а снаружи послышались тяжелые шаги, которые приближались к хижине, где на голом полу под кровлей из пальмовых веток лежала женщина-мулатка. Шаги приближались, а Лунеро опустил малыша вниз головою и хлопал, «лопал его ладонью, чтобы тот заплакал, заплакал, пока не приблизятся шаги. И он заплакал. Заплакал и начал жить...

Я не знаю... не знаю... Он - это я?.. Ты - это был он?.. Или я - это все трое?.. Ты... я несу тебя в себе, и ты умрешь со мною... Господи боже... Он... я нес его в себе, и он умрет со мною... все трое... те, что говорили... Я... унесу тебя в себе и умру... один...

Ты уже ничего не узнаешь, не увидишь твое раскрывшееся этой ночью сердце, твое вскрытое сердце... Говорят: «скальпель, скальпель...» Я-то слышу, потому что я еще сознаю, понимаю то, чего ты уже не слышишь, не узнаешь... Я - это был он, буду - ты... я слушаю, среди стекла, под лампой, в глубине, внизу, над тобой и над ним... «Скальпель»... тебя вскрывают... делают прижигание... вскрывают брюшную полость... ее вспарывает точный, тонкий, холодный нож... в животе видят жидкость... проникают глубже... видят клубок набухших, воспаленных внутренностей под твоей твердой,

налитой кровью брыжейкой находят плошку циркулярной гангрены...

залитую зловонной жидкостью... говорят, повторяют... «инфаркт»... «инфаркт мезентерия»... они смотрят на твой открытый кишечник, ярко-красный, почти черный... говорят... повторяют... «пульс»... «температура»... «точечное прободение»... ест, гложет... кровянистая жидкость течет из твоего вскрытого живота... говорят, повторяют... «бесполезно»... «бесполезно»... трое... вот сгусток отделяется, отделится от черной крови... поплывет, остановится... остановился... твое молчание... твои открытые глаза... не видят... твои ледяные пальцы... не чувствуют... твои черно-синие ногти... твои вздрагивающие челюсти... Артемио Крус... только имя... «бесполезно»... «сердце»... «массаж»... «бесполезно»... Ты уже знать не будешь... Я нес тебя в себе и умру с тобою... все трое... умрем... Ты... умираешь... умер... умру.

Чак Моол ⁴²

Филиберто погиб недавно, на страстную неделю. Утонул в Акапулько. Его отставили от должности, уволили, а он, не в силах противиться с годами въевшейся в плоть и кровь чиновной привычке, все же повлекся на взморье, в немецкий пансион, пожевать услащенного потом тропической кухни сЬоисгаиРа ⁴³, станцевать в страстную субботу в Ла-Кебраде и ощутить себя «человеком из общества» среди полуночной безымянности Плайи-де-Орнос. Конечно, мы знали, что в молодости был он отличный пловец, но чтобы теперь, в сорок, и тем паче при расстроенном-то его здоровье, заплывать на ночь глядя, да еще так далеко!

В пансион перенести утопленника фрау Мюллер не позволила (это своего старого постояльца), более того, в тот вечер она, как и было намечено, закатила на душной своей терраске бал, а бедняга, иссиня-белый, в гробу, дожидался на автобусной станции утреннего рейса, коротая первую ночь своего нового бытия середь корзин, тюков и прочего хлама. Когда я назавтра пришел пораньше, чтобы проследить за погрузкой гроба, Филиберто завален был грудой кокосовых орехов; шофер сказал, что хороню бы скорей, пока пассажиры не всполошились, затащить его внутрь и прикрыть от греха подальше рогожей - мол, потом уж все будет шито-крыто, никто не догадается.