Саид резко вскочил, не в силах совладать с отчаянием, которое охватило его теперь со всей беспощадностью. Однако он заставил себя сесть и, стараясь казаться спокойным, предложил:

— Раз так, подыщи мне подходящую работу.

— Что ты называешь подходящей? Говори — я тебя слушаю.

Усмехнувшись в душе, Саид сказал:

— Ну, например, предложи мне работу у себя в газете. Я человек грамотный, когда–то был твоим учеником. Под твоим наблюдением прочел горы книг. Ты ведь сам не раз говорил, что у меня большие способности…

Рауф так яростно замотал головой, что на его густой черной шевелюре испуганно запрыгал отраженный свет люстры.

— Сейчас не время для шуток. Ты никогда не занимался журналистикой, к тому же только вчера вышел из тюрьмы. Нет, видно, я просто даром на тебя трачу время.

— Так что же, значит, заняться каким–нибудь жалким ремеслом?

— Честное ремесло не может быть жалким.

На смену отчаянию пришла пустота. Он обвел взглядом богатую красивую залу и горько усмехнулся.

— Как это благородно, когда богачи учат нас жить в бедности…

Вместо ответа Рауф взглянул на часы. Саид заторопился. — В самом деле, я отнял у тебя бездну времени. Рауф откровенно просиял:

— Что поделаешь, уйма работы.

— Спасибо, — сказал Саид. — И за теплый прием спасибо, и за ужин, и за доброту твою.

Рауф вытащил из кармана бумажник, вытянул две бумажки по пять фунтов каждая и протянул их Саиду.

— Утешься. И не сердись на меня, я и вправду занят. Тебе сегодня просто повезло, что застал меня.

Саид взял деньги, улыбнулся, пожал Рауфу руку, пожелал успеха и вышел.

IV

Так вот он каков, Рауф Альван. Вот она истина без прикрас — зловонный труп, не засыпанный землей. Другой Рауф, прежний, исчез без следа, как вчерашний день, как любовь Набавии или верность Илеша. Меня не проведешь. Красивые слова?.. Хитрость. Улыбки?.. Скривленные губы. Щедрость?.. Простое движение руки. Если б это было удобно, он не пустил бы меня на порог. Сам меня создал, и сам же от меня отступился. Легко и просто изменил своим идеям, после того как я стал их воплощением. И вот теперь я стою как потерянный, и мне не на что надеяться, и некуда податься, и никому я не нужен. Подлец, предатель… Даже если б гора Мукаттам сейчас обрушилась тебе на голову, и тогда, кажется, мне не стало бы легче. Интересно, а сам с собой наедине признаешься ли ты в своей измене? Или и душу свою обманываешь, так же, как пытаешься обмануть других? Неужели никогда, даже ночью, не тревожит тебя совесть? Хотел бы я заглянуть к тебе в душу, как заглянул сегодня в твой дом с зеркалами и статуэтками. Впрочем, и там я нашел бы, наверное, только измену. Нашел бы Набавию в облике Рауфа, или Рауфа в облике Набавии, или, может, ни того и ни другого, а Илеша Сидру. И Измена призналась бы мне, что среди всех земных подлостей она — самая гнусная… Представляю, как они переглядывались за моей спиной — эти настороженные, тревожные, похотливые глаза. Как у кошки, когда она, подкрадываясь на брюхе, несет с собой смерть беспечной птахе. А потом боязнь упустить удобный момент взяла верх над стыдом и колебаниями, и Илеш Сидра сказал ей где–нибудь в переулке Сайрафи, а может, и у меня дома: «Выдадим его полиции, и дело с концом». И мать твоей дочери промолчала. И губы, что столько раз горячо шептали мне: «Люблю… Ты мой единственный мужчина», на этот раз безмолвствовали. И я, которого сам черт не мог перехитрить, попал в западню в переулке Сайрафи. И посыпались пинки и удары. А теперь ты, Рауф. Даже не знаю, кто из вас подлее. Да нет, пожалуй, все–таки ты. Мудрец и книжник. Это ты довел меня до тюрьмы, а сам поселился во дворце из света и зеркал. Или ты, может, забыл свои огненные речи о хижинах и дворцах? Но я‑то их хорошо помню…

Дойдя до моста Аббас, он опустился на каменную скамейку и тут только подумал: «Куда же я иду?» И, словно обращаясь к темноте, громко сказал:

— Чем скорей, тем лучше… И сейчас же, сразу, пока он не успел опомниться.

И нечего тут раздумывать. В конце концов, это твое ремесло, и оно не менее справедливо и законно, чем всякое другое. В особенности когда обращается против того, кто создал подобную философию. А я, когда разделаюсь с негодяями, найду, где укрыться. Разве могу я забыть прошлое и жить и дышать одним воздухом с Набавией, Илешем, Рауфом? Если бы я мог, наверное, мне было бы легче! И не маячила бы впереди виселица. Но что за жизнь, если не сведены счеты? А прошлого мне не забыть, хотя бы по той простой причине, что для меня оно не прошлое, а настоящее. Работа? Налет этой ночью будет лучшим началом моей работы. И добыча будет жирной.