Читаем Избавление полностью

Маршал приставил к глазам бинокль, и перед его взором поплыли затянутые дымами и всплесками пламени дома, улицы, целые кварталы, то там, то здесь что-то гулко рвалось, вздымались облака черного дыма, перемешанного с огнем. Огонь проникал всюду, полз даже по стволам деревьев, которые простерли черные сучья к небу, как руки молящихся. Огонь въедливо крался по стенам, где как будто и гореть было нечему, выметывался из окон домов, забирался на крыши, чтобы довершить то, что не смогла довести сила разрушения.

С высоты птичьего полета глядя на город, маршал не мог не испытывать радости от того, что вот он, лежащий перед ним Берлин, охвачен последней судорогой битвы, не сегодня завтра падет. Ему, командующему, было известно, что линия фронта проходит вон на том дальнем участке, по Шпрее, затем пересекает линию железной дороги, врезается в густоту городских кварталов, а там не так уж далеко до Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе, до правительственных зданий, наконец, до рейхстага и имперской канцелярии...

Город походил на огромное животное, израненное, избитое, корчащееся в муках. Животное это было злобное, хищное, лютовавшее многие годы и во многих странах. Европа не оправилась еще от тяжких ран, нанесенных ей этим зверем, в порухе и сожжении лежали города и даже страны; теперь же война взяла за горло лютого зверя, и было не жалко это хищное животное, хотя оно гибнет, охваченное военной судорогой.

Отведя на время взгляд от рушащегося, горящего города, Жуков скользнул глазами вниз, пригляделся. Возле кирхи росло дерево, и оно жило, зеленело.

"Так уж повелось: природа дала сначала жизнь, а потом смерть. И как бы неукротимы ни были зло и смерть - все равно на земле торжествует добро и жизнь", - подумал Георгий Константинович.

Утешаясь с минуту зеленеющим деревом, он затем велел позвать заместителя по артиллерии, и скоро по каменным приступкам взбежал собранный, добродушный, совсем не под стать богу войны, кем звался по праву принадлежности к артиллерии, генерал Казаков.

- Василий Иваныч, - запросто обратился к нему маршал. - Поддай жару по тем улицам и районам, которые еще не достигнуты нашими главными силами. Особенно сосредоточь огонь артиллерии вот сюда... - Командующий показал на карте юго-западные пригороды Берлина. - Перекройте здесь все ходы и выходы... Усильте также обстрел правительственных зданий. Есть опасение: верхушка рейха может на самолетах дать тягу из Берлина.

- Ясно, товарищ маршал, даю заявку. - Он уже хотел было спуститься вниз, чтобы передать приказ, но маршал рукой остановил его и проговорил, обращая внимание на имперскую канцелярию:

- Держите ее на обстреле все время... Смотрите, Гитлера выпустить мы не имеем орава!

- А может, его там нет? Может, он давно утек? - посомневался рядом стоявший член Военного совета Телегин.

- Бабка можилась, да съежилась, - нарочитой грубоватостью ответил маршал и, чувствуя это, поправился: - Ты не обижайся, это к слову... А то еще напророчишь.

Перекатами наплывает с восточной части города штурмовая авиация. Когда самолеты пролетают над позициями своих войск, гул как бы вдавливает землю, и солдаты втягивают голову в плечи. Сдается, дрожит весь город. Держась низких высот, штурмовики заходят на западную, еще не занятую часть города и начинают утюжить чужие войска, или, как говорят, ходить по головам. Они делают не по одному, а по нескольку заходов, бороться с ними почти невозможно: штурмовики подходят к цели из-за домов неожиданно, и, пока будешь ловить их на прицел из турельной установки или зенитного орудия, самолеты скроются за крышами.

То и дело с узла связи поднимается на верх кирхи дежурный и подает маршалу телефонограммы. Маршал читает сам, потом ему надоело, и он велит, чтобы читал начальник штаба генерал Малинин или кто-нибудь из штабных офицеров, а сам слушает, не выражая ни радости, ни гнева, и это его какое-то непроницаемое состояние, почти бесчувственное, в душе злит стоящих рядом товарищей. Для них не вновину, они насмотрелись на маршала, знают его крутой характер, и все-таки теперь-то, под конец войны, должна же в нем потеплеть душа? Или таким суровым и неулыбчивым и останется вплоть до торжества победы? Начальнику штаба Малинину, когда он об этом думает, хочется что-то приятное сказать маршалу, рассмешить его, но маршал, догадываясь, с недовольством хмурится и кивает на донесение: мол, читай и наноси на карту... Поднимается по ступенькам, пошатываясь, нарочный офицер из 8-й армии, весь в рыжей кирпичной пыли, в копоти, на миг теряется, не смея взглянуть на маршала.

- Что там у вас, как дела, майор? - спрашивает вдруг Жуков, принуждая офицера глядеть ему прямо в глаза. Маршал не любит, когда во время доклада кто-то отводит глаза в сторону, желая как бы спрятать и мысли.

- Товарищ маршал! - осмелев, начинает докладывать офицер. Стрелковые подразделения на подступах к зоосаду встретили жестокое сопротивление... Пехота залегла... На пути встречены завалы, баррикады, и огонь не дает поднять головы...

- Тяжко, значит? - переспрашивает маршал.