– Спиридонов. – крикнул он издали. – А я этого сопляка собью, я ему этого не прощу. И кроме меня, сбить его больше некому!

– О ком ты там? – не понял Спиридонов.

– Да все о нем… о моем ученике, Постельникове! Из-за этой гниды мне пузо зашили гнилыми нитками. Нагибаться больно…

Он ушел над лесом – на север, на север, на север.

Ниже самолета летели гуси – тоже на север…

Глава восьмая

Еще зима над древней Печенгой – зима, и воет в колодце фиорда ветер, задувающий с океана. Здесь параллель шестьдесят девятая, и весною даже не пахнет, лишь посерел лед в ущельях.

Над раскрытым гробом сладко и умильно поют монаси.

Холодное солнце, в дымном венчике, нависает над миром.

– Ныне, хосподи, отпущаеши раба божия…

Теперь что ни день, то покойник: узники Печенгской тюрьмы вымирают. Их держат в ямах бункеров, и только мертвые способны оттуда выбраться. Юнкера охраны вытягивают мертвецов на веревках: «Раз-два – взяли! Еще – взяли!..»

В согласное пение монахов вступает сам настоятель тихой полярной обители, подхватывая могучим басом:

– …и раба божия Игнатия Власьева-ааа… что был допреж сего, в миру здешнем, машинистом дела минного-ооо… А-а-а!

Волосатая пасть игумена жадно заглатывает сырой морозец.

А на покойнике – поверх тельняшки – форменка-голландка. На груди бескозырка, на которой гвардейская ленточка Сибирской флотилии с вытертым золотом на восьми звонких буквах – «АСКОЛЬД».

Длинными шагами, выкидывая впереди себя стек, подходит к братии капитан Смолл (комендант концлагеря); за ним – переводчик. Монахи, как-то сразу поникнув, с тихим шелестом разбредаются от гроба. Англичанин долго и пристально рассматривает покойника. Минута… две… Резкий шаг в сторону отца Ионафана – и взметнулся стек, упираясь в панагию, надетую поверх старого, засаленного тулупа.

– Большевик?

– Что вы, сэр? Я… боцман. Боцман с бригады крейсеров.

– Он говорит, – сказал переводчик коменданту, – что он не большевик.

– Ну да! Был боцманом. А большевиком – николи…

– Настоятель, – продолжал переводчик, – категорически отрицает свою принадлежность к партии злодеев-коммунистов.

Отец Ионафан широко перекрестил матроса в гробу.

– Мы, монахи, – пробурчал он, – должны терпеливо нести крест свой. Но… пардон, уже поднадоело. Не взыщите, сэр, ежели мы этот крест где-нибудь и свалим ненароком…

– Что он бормочет, этот старик? – спросил Смолл. – Настоятель сказал, что ему последнее время все труднее и труднее соблюдать свою святость.

– Передайте ему, – велел Смолл, – что я знаю все его шашни!

– Комендант лагеря говорит вам, – сказал переводчик, – что он знает, к сожалению, все ваши похождения.

– Эка хватил! – нахмурился отец Ионафан. – Все мои похождения сам господь бог не ведает. Пущай не липнет, смола несчастная!

– Что он сказал сейчас?

– Настоятель говорит, что вы напрасно ему не доверяете. Он торжественно заявляет о своей полной лояльности…

Отец Ионафан повернулся и пошагал прочь от англичан.

Смолл с переводчиком остались одни возле гроба.

– Что будем делать, сэр? – растерянно осведомился переводчик.

Смолл упорно разглядывал мертвеца.

– Скажите этому покойнику, – произнес комендант, – чтобы он не дурил и встал! Мороз усиливается… Скажите ему, что я обещаю не сердиться на него, если он встанет!

Склонясь к белому уху мертвеца, переводчик добросовестно перевел приказ коменданта. Но «покойник» – ни гугу: умер!

– Может, сэр, он действительно умер? И мы пристаем к нему совершенно напрасно?

– Да нет же! – ответил Смолл. – Видите, как у него трясется веко правого глаза. И снежинки растаяли на лице…

– Они тают, сэр, – удивился переводчик.

Смолл схватил покойника за плечи, посадил в гробу.

– Ты долго будешь притворяться? – кричал ему по-английски. – Встань, и я приму все за милую русскую шутку… Переведите!

– Комендант лагеря – ваш большой друг. Он говорит, что и сам любит пошутить. Но сейчас шутить неуместно.

Смолл отпустил руки, и покойник, медленно разгибаясь застывшим телом, словно тягучий воск, опять плавно улегся на свое ложе.

– Ладно! – отчаялся Смолл. – Все русские не дураки выпить. Спросите его, не хочет ли он выпить.

Переводчик взял флягу с коньяком, тыкал ее в синие губы:

– Эй, приятель! Хватит… ты же замерз. Выпей… Смолистый коньяк струился по лицу, но губы минного машиниста Власьева не дрогнули и не разомкнулись.

– Скажите ему, – велел Смолл, – что я умываю руки. Если он умер, то он для меня умер навсегда. Я его закопаю!..

Переводчик пошатнулся от страха и сказал кратко:

– Встань!

И покойник все понял: когда его понесли на кладбище, веки глаз затрепетали – вот-вот откроются. Но длинные гвозди уже пробили крышку гроба. Юнкера подхватили гроб, бросили его в яму и поспешно закопали.

Ночью за околицей монастыря тишком собрались монахи с лопатами и вырыли гроб из земли. Но аскольдовец Власьев, поседевший как лунь, – он лежал уже на боку – был мертв. Он задохнулся или замерз, или просто не вынес ужаса могилы.

Но Власьев никого не выдал. И его снова зарыли.

Отец Ионафан выпил в келье самогонки и заплакал:

– Хосподи, доколе табанить?

* * *