Читаем Из тупика полностью

– На кой ты мне сдался, чтобы в тебя целиться? Я на земле еще никого не угробил… Однако вот французы не правы, что морщины бывают от улыбок. У меня дело другое: как в четырнадцатом году прицелился – так с тех пор и целюсь. Так что не пугайся!

Кузякин летел на фронт прямо из госпиталя. Он не мог нагибаться и потому заставил Вальронда таскать в самолет тяжелые контейнеры с листовками и стрелами.

– Как нагнусь – режет. Сижу – ничего.

– А где тебя ранило?

– Да сволочь тут одна… Штыком меня пырнул! Говорят, что в ревтрибунале его к стенке приставили. Только – напрасно, ежели так. Дураков надо пороть. Из дураков надо составлять особые колонии и там учить их уму-разуму… Садись, морской, полетим!

Под ногами Вальронда елозил по днищу фюзеляжа тяжелый ящик со стрелами, откованными рабочими на Онежском заводе. Мичман подержал одну стрелу и пустил ее за борт. Тонко зыкнув, стрела пошла планировать над лесом, быстро пропадая вдали.

– Эй, рыцарь! – похлопал Вальронд пилота по спине. – А ты не примитивничаешь ли со стрелами?

– Лучше бомб действует! – прокричал Кузякин на ветер. – Ежели особенно тучей их выпустить… на пехоту! А сила такая, что всадника пробивает насквозь и стрела вылезает из пуза лошади… Лучше бомб, говорю тебе!

Они летели низко над лесом: круглые блюдца белых озер, первая моховая зелень; тянулись за крылом косяки птиц – на север, на север… Вальронд следил за тенью «ньюпора», летящей по земле далеко внизу, и ему вспоминались яркие тропики, дурман Сингапура и знойная Палестина, где их душило хамсинами, – но все это было не то, как-то не так ласкало и тешило душу. А здесь, на севере, чудный воздух! Роскошный климат! Недаром Петр Первый открыл первый курорт в России именно в этих местах, над которыми они пролетают сейчас. Женьке Вальронду очень хотелось связать свою дальнейшую жизнь и службу на флоте именно с русским севером…

Кузякин молча вел «ньюпор», и серебристый нос машины плотно прессовал перед собой воздух и пространство. Но вот аэроплан круче пошел вниз, со свистом натянулись под напором ветра растяжки плоскостей. Плавно наплывала земля, вдалеке блеснули рельсы Мурманки, и Вальронд спросил:

– Уже?

– А как ты думал? Уже…

На земле их встретил Спиридонов, измученный, с повязками на руке и на голове. Его шатало от потери крови и голода. Однако он нашел в себе силы, чтобы улыбнуться – и Вальронду, и Кузякину.

– Тиф? – спросили они его.

– Нет. Вши есть, а тифа нету… Кузякин, – сказал он пилоту, – ты не ломайся: слова эти о «Старом друге», даже черепушку с костями – черт с ними, оставь. Пускай тебя англичане боятся! Но красные звезды нарисуй на крыльях. Иначе я не ручаюсь, что мы тебя не подстрелим…

Кузякин согласился: на крыльях появились красные звезды. Но эти яркие звезды плохо вязались с черепом и костями! Тоща, печально вздохнув, пилот замазал мрачные атрибуты смерти.

– А «Старого друга» не трону! – заявил упрямо. – Машину можно называть как хочешь. Пускай ко мне не цепляются! Я буду воевать, как мне нравится: в небесах начальства нету…

Спиридонов вдруг обрушился на Вальронда:

– Флотский! А ты чего разлегся здесь кверху пузом?

Вальронд скинул с лежанки распухшие ноги:

– Товарищ Спиридонов! Ведь я все-таки природный артиллерист. А что мне здесь показали? Пушку, у которой затерян ударник. Я могу стрелять из нее всю жизнь – и ни разу не выстрелю! Ибо боек, как вам известно, разбивает капсюль, и происходит от этого выстрел. Чем же я его буду пробивать? Пальцем?..

– Незадача, – сказал Спиридонов. – Но другой у нас нет. Валяйся тогда. Может, с бою добудем тебе артиллерию исправную…

С улицы шагнул в избу капитан Кузякин, сказал:

– Спиридонов, я у тебя мичмана забираю.

– Куда?

– В деревню.

– Зачем?

– Самогонку варить будем. Ведер десять… для начала!

Спиридонов даже растерялся, а Вальронд обрадовался:

– Это как понимать, Кузякин?

– А так и понимай. Бензина-то нет! Полечу на самогонке…

В соседней карельской деревне, сидя в амбаре, до утра варили из картофельной барды крепчайший самогон. Над лесом просветлело солнечно и радостно, запели птицы, когда пошел первач – горячий и прозрачный.

Они вернулись в отряд только вечером, неся полные бидоны звериной «казанской смеси». Успели и выспаться в деревне.

– Никак трезвые? – удивился Спиридонов. – Ай да молодцы! А я было уже крест на вас до субботы поставил…

Залив бензобаки горючим, Кузякин попросил Спиридонова показать ему на карте, где находятся англичане, где французы, где русские. Вальронд помог военлету разобраться с тюками иностранной литературы.

– Вот это на английском, – сказал. – Не спутай!

– Ясно. Ну, а французский-то малость отличаю…

– Не ошибись, – вмешался Спиридонов, – да не сбрось французам по-английски, а британцам – наоборот. Тогда все это дело на подтирку пойдет… А для наших бандитов возьмешь чтение?

Кузякин пихнул ногой ящик со стрелами:

– Во… том первый! Эй, морской! Хочешь, вместе слетаем?

– Нет. Я тебя боюсь. Ты мужчина слишком злой.

– Это верно, – ухмыльнулся Кузякин и пошел к своему «Старому другу», поджидавшему его на поляне.