– А вы заглядывали в него, поручик?

– Он запломбирован еще мурманской контрразведкой.

– Так что вы меня спрашиваете, поручик? В лесу звон стоит от мороза, а вагон… Какой хоть вагон?

– Теплушка.

– Откройте. Там уже – звонкие и ломкие. Как сосульки.

– Но русский человек вынослив, господин полковник.

– Это правда. Наше счастье или… несчастье? Черт его там разберет! Но с некоторых пор я перестал гордиться тем, что я русский офицер. Выпустите людей из вагона, распалите костры. Пусть оживут… если, конечно, они еще живы. А утром отправим по шпалам – через фронт… прямо на Спиридонова!

Яркое пламя вспыхнуло в ночи, и красные отсветы блуждали по стенам барака. Темные лохматые тени плясали возле костров, и было в этой картине что-то жуткое – непередаваемое.

Ермолаев среди ночи вызвал Сыромятева на прямой провод.

– Вагон прибыл? – спросил генерал-губернатор.

– Так точно.

– Отправьте завтра к большевикам только женщин…

– Увы, господин генерал-губернатор, женщины не вынесли тяжести этого пути. Во всяком случае, – и Сыромятев выглянул в окно, где светилось пламя костров, – я, – сказал он, – не вижу ни одной женщины… Что прикажете далее?

– Но мужчин нельзя отпускать к большевикам безнаказанно, – приказал из Мурманска Ермолаев. – Мы очень снисходительны. Вы придумайте, пожалуйста, что-нибудь сами. Очень энергичное! И не жалейте: это очень плохие люди, канительщики и саботажники.

– Постараюсь исполнить, – ответил Сыромятев. Накинув бекешу, он спустился во двор. Скрипя по снегу, жесткому, словно сахарный песок, подошел к одному костру.

– Ты за что? – спросил наугад.

– Паспорт потерял…

– Аты?

– Украли.

– Что украли?

– Вестимо, что воруют, – паспорта!

– Ну, а ты?

– Да жена куда-то сунула. А тут повестка пришла, чтобы мобилизоваться. Искали-искали, все перерыли – не нашли…

– Паспорт? – спросил Сыромятев четвертого.

Оттирая замерзшие уши, Сыромятев вернулся в барак. Поручик Маклаков, качаясь, дремал над печкой, тыкаясь лбом в горячие кирпичи. Сыромятев взял молодого человека за локти, оторвал от табуретки, бросил его на мятую кровать, и Маклаков сразу уснул, свернувшись в собачий калачик.

– Сосунок сопливый, – сказал полковник, не то жалея поручика, не то глубоко его презирая…

На рассвете Сыромятев отправил толпу арестантов по шпалам и решил сам сопроводить их до передовых постов. С той стороны уже, видать, ждали перебежчиков – дымилась для обогрева походная кухня. Среди красноармейцев, плохо и скудно одетых, полковник разглядел и рослую фигуру Спиридонова. Подумав, он шагнул вперед и слышал, как Спиридонов сказал своим пулеметчикам, чтобы они не вздумали стрелять.

Они встретились – шагов десять, не больше, разделяло их сейчас, а вокруг шумел заснеженный лес.

– Что же вы там делаете? – спросил Спиридонов почти со стоном. – Неужели вам не стыдно вызывать людей на провокацию, чтобы потом погубить их в тундре?

– Конечно, – ответил Сыромятев, – теперь на меня вы все шишки валить будете… А вы сильно похудели, товарищ Спиридонов. Сколько получаете сейчас пайку?

– Четыре фунта, – сказал Спиридонов.

– Зачем вы мне врете? Я ведь знаю, что у вас нет мыла совсем, нет табаку. А хлеба вы получаете три четверти фунта. Причем одну четверть из этой пайки отдаете в пользу голодающих в Петрограде… Разве не так?

– Так, – согласился Спиридонов. – А вот вы, полковник, здорово поправились. Развезло вас, как борова.

– Распух, а не поправился… Всего хорошего!

– Гуд бай, – сказал ему Спиридонов.

Сыромятев понял, какой это был «гуд бай», и взорвался:

– Послушайте, вы… как вас там? Я привел для вас пополнение. Завтра эти беспаспортные уже откроют огонь против меня и моих солдат. А вы даже не сказали мне спасибо! Мне это надоело… В следующий раз я не буду таким гуманным. Перестреляю всех!

– Не надо кричать,.полковник, – издалека ответил ему Спиридонов. – Здесь фронт, и надо уважать тишину на фронте…

Они разошлись. В лесу с треском разъехалось от стужи корявое старое дерево.

…Еще ничего не было решено.

* * *

Две тени разгребли снег у порога рыбацкой хижины. Моря не было видно – все скрылось в пелене мороза. Черная впадина цинготного рта раскрылась.

– Пше прошу, пане, – сказал поляк.

Дядя Вася так и посунулся в растворенные сенцы.

– Хосподи, – простонал, – вот спасибочко тебе… Удружил!

За его спиною хлопнула дверь, плотно закрытая поляком.

– Где мы?

– Теперь и мне невдомек… Далече, видать, от станции!

В ладонях поляка вспыхнула спичка.

– На всякий случай, – сказал он. – у меня было когда-то имя, и запомнить его нетрудно: Казимеж Очеповский…

– Кто ты? – спросил его дядя Вася и потрогал печку: каменка.

– Из корпуса Довбор-Мусницкого… попал прямо в Иоканьгу!

– Сидел там, что ли?

– Нет. Я фельдшер. Лечил мертвецов на краю могилы. И даже привелось принимать роды у одной толстой дуры… Клади дрова!

– Кладу. А ты чиркни еще разок спичкой… вот так.

Здесь тоже еще ничего не было решено.

Очерк второй. Преддверие

Дорога пятая

Сельский милиционер Матти Соколов сказал своей лошади:

– Ти-ти-ти-та! – И она, умница, побежала быстрее.