Читаем Из тупика полностью

В ярости дернул рычаг на себя. «Святой Чудотворец» такой подлости не ожидал. Когда пушка выстрелила, старик, будто не поверив сначала, как-то подпрыгнул из воды, а потом стал распадаться на куски. Палуба его разъехалась, словно старая подошва, и Женька Вальронд подождал, когда «Чудотворец» совсем уйдет из-под его ног. А потом мичман выплыл на берег и сказал:

– Теперь, моя дорогая комиссия, тащи канатами пушку, чтобы по глупости кое-каких товарищей она не пропала. Если вы хотите иметь монитор, тогда дайте мне… Дайте ресторан-баржу!

Дали. Покривились, но дали…

Отовсюду, стекались на Северный фронт молодые отряды, прислал и Кронштадт своих братишек. Вот эти-то братишки немало испортили крови Вальронду. Один вид их вызывал раздражение. Клеши – в полметра, со свинцовым грузилом на складке, чтобы мотало пошире. Вдоль штанов – ряд перламутровых пуговиц. Ленты длиною в метр, и чубы завиты (для этого у матросов были щипцы, как у женщин). Первым делом они собрали митинг и поклялись пролить за дело революции всю свою кровь до последней капли. Некоторые даже плакали при этом. Вальронд похлопал на митинге в ладоши, потом сказал:

– А теперь, товарищи, за работу!..

На работу они не пошли: их дело кровь проливать, а не работать. Столовку на барже уже закрыли, и баржа – железная, прочная – стояла под берегом. Надо было укрепить ее лесом и поставить орудия. Но матросы относились к этой барже со звериной ненавистью и крыли ее почем зря. Привычные к уюту кораблей, они панически боялись всего, что связано с берегом и неизбежной грязью. Потом придумали шуточку: ловили у себя вошь и старались перекинуть ее на мичмана.

– Беленький, – говорили, – на тебе серенькую! Особенно был неприятен один, конопатенький, – так и лез, так и наскакивал на бывшего офицера. Вальронд аж зубами скрипел.

– Мне бы только волю, – говорил он, – так я такую шантрапу, как вы, топил бы в аптечной пробирке… Разве вы – моряки?

– Контра!! – визжал конопатенький.

Взмах руки – и зубы клацнули. Матрос – с копыт долой.

Поднялся, обвел всех мутными глазами.

– Братцы! – рвал на себе тельняшку. – Это как понимать? Это где видано? Ревматов бьют?..

Спасла от пуль железная дверь баржи, которую Вальронд успел за собой захлопнуть. После чего мичман попросил для себя комиссара, именно – Павлухина. «Один я не могу», – сказал он Самокину. Павлухин пришел на баржу и сразу сунул наган в нос конопатому:

– Ты шире всех разинулся? Вот первый и слопаешь…

Вальронд потом сказал ему:

– Слушай, Павлухин, так и я умею: наган сунуть.

– Иногда это надо, – ответил Павлухин. – Они же грамотные… Только форс на себя наводят. Пошли они все подальше. Нам не таких надо…

И случилось вот что: морских специалистов, которые готовы были кровь пролить, отправили на передовую, а взамен на баржу прислали питерских рабочих. Эти работы не боялись, кровью своей не хвастались, люди были – золото. Вальронд, раздевшись до пояса, тоже работал с топором, как плотник. Парень он был здоровый, и этот труд в тягость ему не был.

– Откуда, мичман, ты это дело знаешь? – удивился Павлухин.

– У меня была умная мама. – ответил Вальронд, смахнув пот со лба, – Когда мне исполнилось три годика, она привезла мне из Торжка детский топорик, кучер обеспечил меня чурбачками. И вот я с детства тюкал и тюкал, даже не знал, что детям положено иметь игрушки. У меня, Павлухин, игрушек не было никогда!

Поверх баржи сделали бревенчатый настил, укрепили его от днища подпорами-пиллерсами, сверху еще раз покрыли железом. Готово, – можно, ставить орудия. Поставили, и снова собралась на берегу губкомиссия…

– Нет, – сказал Вальронд, – теперь идите на палубу…

Дали пробные выстрелы. Баржа – как влитая.

– А кто же у вас за артиллеристов?

– Вот товарищи… плотники! Путиловские мастера. Здесь река, а не море: наводка больше прямая, это и мальчик разыграет…

Вечером опять налетели вражеские аэропланы. А баржа уже приняла внутрь боезапас, и настроение у Вальронда было от этого паршивое. Как бы не загреметь! На берегу все разбежались по огородам, а на причале осталась телега, и лошаденка понуро фыркала в торбу. Четыре колеса телеги, залепленные грязью, навели мичмана на архимедовы размышления.

– Павлухин, – позвал он комиссара, посматривая то на колеса, то в небо, – знаешь, Павлухин, эти обода могут пригодиться. Что, если кобылу оставить в распоряжении частного капитала, а колеса нам реквизировать в пользу соцреволюции?..

Голь на выдумки хитра: калибр 37 мм укрепили на колесах, которые крутились теперь на тумбах, словно зенитки. Вальронд очень огорчился, узнав, что это не он первый придумал: ниже по Двине корабли флотилии уже давно стреляли по самолетам с тележных колес. Пора было отправляться вниз по реке, и перед отплытием мичман навестил Самокина: доложил, что сделано.

– А табаку нет, – сказал, почесавшись.

– Чего чешешься? – спросил Самокин.

– Да, кажется, уже того… завелись!

Самокин подарил ему пачку кременчугской махорки «Феникс».